К концу дня королева привыкла говорить вслух, куда она собирается пойти и зачем, с кем собирается встретиться, при входе в комнату и при выходе из нее дожидаться пока Дан войдет и выйдет первым и только после его разрешения начинала движение сама, но конечно не одна, а в компании нашей Багиры, которую она перестала бояться довольно быстро. Я же старалась держаться чуть позади её величества, а когда она была занята делами, отлучалась, обследуя потайные ходы и ниши для подслушивания, узнавая дворец и его обитателей поближе.
Составляя свое мнение об его многочисленных обитателях. Принцессу в этот день мы больше так и не видели. Ее высочество откушала в своей комнате и, изобразив обиду, к совместной королевской трапезе не явилась. Не показалась она матери и вечером. Королева расстроилась, но бегать в поисках дочери по дворцу не стала, чем конечно облегчила нам жизнь.
К концу четвертого дня все во дворце начали привыкать к нашему присутствию возле ее величества королевы. На нас прекращали обращать внимания.
Что может быть интересного в застывшей неподвижно безликой и бесцветной фигуре? А ничего. Кашне удивлялись дольше, но и к ней привыкли. Теперь никто не подходил к королеве близко. Багира заступала дорогу любому, кроме короля, и любого приблизившегося обнюхивала с ног до головы. Именно она в первый день сказала мне, что принцесса притворяется, и что ни какого яда при ней нет. Теперь её высочество Элеанора демонстративно стучала и спрашивала разрешения войти в гостиную их величеств, прекратила врываться и даже просто посещать спальню матери и ее мужа, делала вид, что нас нет, но мы замечали, как она все же старательно обходит кашну.
Но ее поведение изменилось только в этом.
Эта маленькая, хрупкая девушка, даже не достигшая еще совершеннолетия, терроризировала весь дворец. Гоняла по пустякам прислугу, вельмож и фрейлин, как своих, так и матушкиных. Мила и обворожительна она бывала только в присутствии матери и короля. При матери, правда, она позволяла себе мило капризничать. В своих же покоях она творила, что хотела, могла отхлестать по щекам горничную, назначить плетей лакею, а сама ни разу не соизволила не то, что чаю себе налить, но и булочку самостоятельно переложить с большого блюда на свое маленькое.
Прислуга стонала от ее придирок и требований. Её личные слуги получали жалование вдвое большее, чем другие, и все же менялись удивительно часто. Оставались только те, которых прижимали жизненные обстоятельства.
Время шло. Прошел десяток дней.
