Но у нас в гареме ведь есть еще свободные наложники, почему именно он?
Разочарованная женщина вытащила свой козырь:
— Старшая Госпожа, но я играла в этого наложника и он ничего мне не сказал, что принадлежит вам! И он кончил при мне!
— Дорогая, я еще не говорила зверику, что беру его своим мужем, не хотела пока его баловать. Но он должен был предупредить тебя, что он мой. Но это же Эмиль, ты знаешь его дольше меня — он просто испугался перечить госпоже. Конечно, если бы ты знала это, то никогда не стала бы использовать именно этого наложника, ведь в гареме полно свободных парней.
Получается, что он ненамеренно обманул госпожу, то есть тебя. За это, чтобы он в следующий раз думал над своими поступками и ничего не забывал, я его накажу. Я считаю, что за такую провинность сорока ударов достаточно.
***Махать плетью, когда ты мстишь за синяки и унижение Криса — это одно. Наказывать самого Криса, кипя от злости после его дурацкого поступка — это тоже одно. А взять в руки плеть и опустить ее на спину, которую ты так недавно ласково гладила, наказать человека, который точно не заслужил подобного, которого ты хотела бы сейчас просто успокоить, а злости на него нет совершенно… Как бы это ни выглядело со стороны, для меня Эмиль не виноват, ему просто не повезло очутиться в центре грандиозной подставы.
Неподвижное обнаженное тело на лавке. Взять плеть и попытаться вспомнить, как Джойлина ставила мне руку перед тем наказанием или уроки Таисии, демонстрировавшей правильную технику порки «звериков».
Нельзя бить по одному месту, чтобы не порвать кожу. Про боль лучше не думать. И самое страшное — это сделать первый удар.
Десять ударов, потом переложить плеть в другую руку и продолжить с другой стороны. Потом снова поменять. У меня уже устают руки, я даже не хочу думать о том, что он чувствует… Хотя, когда полумертвого от стыда и ужаса Эмиля вызвали для объявления наказания, он обрадовался! Обрадовался, узнав, что он получит сорок ударов плетью.
Видимо, то, что он себе представлял, было неизмеримо хуже.
Спина передо мной вся во вспухших полосах, кое-где уже виднеются багровые рубцы, как я ни старалась быть осторожнее. Эмиль все выдержал, не издал ни звука, только дышит тяжело, и тело уже непроизвольно вздрагивает при каждом ударе. Дышит — это хорошо, потому что в какой-то момент мне стало очень страшно, хотя умом и понимаю, что он переживал и не такое.
Все наконец закончилось.
