Не прощаюсь

Шутит он или нет, Мона не поняла. Наморщив лоб, занялась арифметикой.

Сколько ей будет лет, когда он достигнет этого чертова возраста мудрости? Пятьдесят девять? Ну ладно. Это произойдет только через двадцать пять лет, в тысяча девятьсот, прости господи, сорок четвертом году. К тому времени на Земле все революции и войны давно отбушуют, и, может быть, Эраст передумает становиться даосом или бодхисатвой (кстати, какая между ними разница?).

Однако пора было поворачивать разговор в более перспективном направлении.

Мона перешла в атаку.

– А мне не хочется избавляться от телесности. – Она мечтательно вздохнула и проделала элементарный женский трюк – подтянула кверху бюст и по-кошачьи потянулась. – Я люблю свое тело.

– Есть за что, – пробормотал Фандорин и отвел глаза. Но взгляд был правильный, мужской. Мона осталась довольна. Кажется, кролик начал что-то подозревать.

Маленькое отступление, чтобы не насторожился.

– Хотела спросить: а откуда у вас взялся саквояж? И что в нем?

– Купил в Зеленях, – с явным облегчением стал объяснять Эраст Петрович.

 – Внутри сменное белье, две рубашки, воротнички, т-туалетные принадлежности. У них там почти всё есть – по нынешним временам удивительно. Я и для вас кое-что приобрел, предположив, что вы тоже пожелаете переодеться.

– Как мило! – воскликнула она, заинтересовавшись. – Я так вам благодарна! Мне тоже ужасно надоело ходить нищенкой!

Про то, что юбка переворачивается приличной стороной кверху и про сатиновую блузку, конечно, говорить не следовало.

– Простите, покупал на свой вкус…

Фандорин достал шелковое платье, бордовое, в жуткую желтую розочку.

– Прелесть! – лицемерно восхитилась Мона.

Зато башмаки были недурны. Примерила – в самый раз.

– Вы угадали размер!

– Я не угадывал. У меня хороший глазомер.

– Не думала, что вы успели так хорошо присмотреться к моим ногам, – весело сказала она. – А дессу не купили? Только чулки?

– Дамского б-белья в лавке не было. Очевидно, у местных жительниц оно не пользуется спросом.

– Придется надеть платье прямо на голое тело, – невинной овечкой проблеяла Мона.

Эраст Петрович мигнул.

– Прямо сейчас и переоденусь! С наслаждением! Только сначала искупаюсь.

Опять замигал. Нет, он еще совсем не бодхисатва!

– Да-да, я отвернусь.

И пересел на нос, принял позу каменного истукана.

Мона разделась донага, встала на заднюю скамейку и раскрыла руки – реке, солнцу, воздуху, миру.