Не прощаюсь

Ему понравилось, что молодой человек не юлит, не теряет самообладания, а главное – не отнимает лишнего времени.

– Вы мне симпатичны, я не ж-желаю вашей гибели. У вас два часа, чтобы скрыться. Перед отъездом я отправлю Гай-Гаевскому записку, в которой сообщу всё. Так что советую немедленно исчезнуть.

Он поднялся, считая разговор оконченным, но встал и капитан.

– Попытаетесь меня убить? – чуть удивился Фандорин. – Не рекомендую.

– Нет. Я знаю, что орех мне не по зубам… Мне было ясно, что рано или поздно вы сделаете выбор.

Надеялся, что иной… Вы же умный человек. Неужто вы не понимаете, что настоящая Россия с нами, а не с ними?

– С т-товарищем Заенко? С заплеванными улицами, загаженными храмами, растоптанной культурой?

– А что, если Россия такая и есть? Что, если ту Россию, которая вам нравится, придумали Пушкин с Тургеневым? А настоящая – это Стенька Разин и Емелька Пугачев. Вы свой собственный народ-то знаете? Конечно, можно снова загнать его в подвалы и бараки, можно посадить на цепь.

Но для этого придется пролить очень много крови, тут Аркаша Скукин на сто процентов прав. Никакого Пушкина с Тургеневым у белых все равно не получится. Не правильнее ли перестать себя обманывать? Признать, что Россия – не клумба с цветочками, а навозная куча. Не закрывать нос надушенным платочком, а взяться за лопаты, не бояться грязи. И тогда через сто лет, может быть, страна превратится в цветник.

…И мы выныриваем из совсем темной, до черноты, до слепоты темной подворотни на залитую солнцем улицу.

Ты зажмуриваешься от яркого света.

– Где мы? – спрашиваешь ты, и я вспоминаю, что ты плохо знаешь Москву.

– На Никольской улице. Налево, в двух минутах, Красная площадь. Видишь, как ловко я тебя вывел? Это мой город. Я знаю здесь каждый закоулок. Идем!

Человек, который много лет назад учил меня владеть собственным телом, называл мораль опасным барьером, отделяющим плоть от духа. «Мораль всегда предписывает ставить чьи-то интересы выше своих, тело же всегда руководствуется только тем, что лучше для него, – проповедовал он.

 – Ты не хочешь отказаться от вредоносной перегородки, раздваивающей твое „я“, мешающей Инь и Ян соединиться, а значит, ты никогда не станешь совершенным».

Мой малопочтенный сэнсэй был чудовищем, мы относились друг к другу одинаково: с почтительным интересом и в то же время с презрением. Он называл меня «мой полуученик», я его – «мой полуучитель».