И вот на тебе…
Я, за эту неделю, чтоб отвлечься от постоянного нестерпимого желания разъебашить рожу Лексусу, несколько раз принимался думать, вспоминать, когда этот перелом произошел? Когда Алька из сладкой Блонди, вызывающей дикое желание трахнуть и такую же дикую завистливую злобу из-за того, что не моя, перешла в стадию “жить не могу, сдохну, если не со мной будет”? Я думал об этом, думал, сам пугался того звериного, что она во мне будила, и пришел в итоге к выводу, что это случилось еще до нашей с ней ночи.
Задолго до.
Осознав охеренно странный факт своей кардинальной повернутости на Альке, я стал бояться еще больше.
Того, что она однажды узнает, насколько мне без нее не жить. Узнает и…
И не хочу даже думать, что произойдет. Сможет ли она воспользоваться этим всем? Моей слабостью? Осознает ли, что заполучила личного дракона в пользование?
Страшнее этого только мысль, кто она когда-нибудь решит, что я ей все же не пара. И уйдет.
Я просто не хочу даже представлять, что произойдет со мной в этот момент.
Это ощущается бессилием, страшной невозможностью никак ни на что не повлиять.
Дикостью.
И кажется нереально стремным, унизительным даже.
Зависимостью, сладкой и болезненной, от которой не избавиться.
Наверно, это у нас на роду такое.
Дед, когда умерла бабушка, словно сам умер. Нет, он прожил еще десять лет, поднял меня, когда мать сбежала от отца за границу. Находил в себе силы строить папашу моего, а это пиздец, какой подвиг, потому что дурость и бешенство у нас по мужской линии передаются.
Наследственные, так сказать. Но вот того веселья, того огня в глазах у него уже не было. Бабушка унесла с собой.
И про прапрадеда моего знаю, огромной силы мужика, владельца нескольких магазинов во время нэпа, один раз спокойно поднявшего груженую телегу из грязи и переставившего ее на чистое место… Вместе с лошадью… Он тоже всю жизнь одну только женщину любил. Но там вообще безответно. Из-за этой безответности все у него под откос пошло. Прадед мой, насмотревшись на это все, гулял так, что мы даже не всех двоюродных и троюродных знаем.
Сеятель, блять. И всю жизнь от женитьбы и от нежных, правильных баб бегал. Потому что тянет нас, Гореловых, к тем, кто не по зубам.
И вот теперь Алька тоже… Где я и где она?
Именно на этой мысли меня и накрывает обычно ярость дикая. До зубовного скрежета. Потому что не знаю, где буду я, а вот место Альки точно могу сказать: рядом со мной. Подо мной. Моя. И все, блять.
