Не вычеркивай меня из списка…

Оборачивается к своим товаркам и говорит, кивая на меня:

– Всё думаю, удалось ли мне воспитать в ней боевитость и лидерство?

А я смотрю на неё и вспоминаю тот случай, когда, помнишь, она спешно натаскивала тебя перед экзаменом по истории в Горьковской консерватории? До экзамена оставалось три дня, и каждое утро вы появлялись на набережной, садились на скамейку, и мать приступала к занятиям. В первый же день приличный старичок в опрятном пиджаке со штопкой на рукаве, услышав мамину речь, подошёл к вам и вежливо попросился «посидеть тут, послушать».

– А вот с этого момента русской истории я вас, пожалуй, покину, ибо что дальше произошло, я и сам знаю.

И побрёл по набережной вдаль…»

Мама вышла на глобальный уровень тем. Это размах шекспировских страстей и сюжетов: любовь, смерть, дети и отцы, рождение, ревность, измена… А поскольку внимающий контингент всё тот же – я да я, ну ещё покойный отец, – она все свои идеи опробует на мне и на нём.

Я прихожу к ней в весенний приятный вечер. Окна зала открыты нараспашку прямо в небо цвета зелёной яблочной кожуры. Поверх бензиновых запахов натруженной улицы, сопревших за день овощей из соседней лавки, мусорного бака снаружи детского сада внутрь проникают робкие запахи свежей листвы и чудесно цветущего миндаля во дворе. Мама ещё узнаёт меня, но уже для этого сильно щурится, вглядывается в двери лифта, из которого я возникаю, неуверенно улыбается.

– Какое счастье, что ты пришла! – говорит она. – Я тут совсем извелась. Ты слышала, что папа завёл молодую шалаву и ушёл от меня? Как тебе нравится этот жлоб?

– Ну что ты, мама, – говорю я, – кто папе нужен, кроме тебя! Он тебя обожает и всю жизнь обожал. Ты просто не помнишь, недавно он тебя навещал и сказал, что… – далее моё услужливое писательское воображение, безотказный тренированный мускул, послушный мозгу, извергает диалоги, предоставляет детали прошлых лет, выдаёт новости жизни моего давно покойного, но бессмертного отца… Мама наслаждается, кивает, улыбается, разглаживает скатерть перед собой обеими морщинистыми руками.

– Знаешь, – говорит она задумчиво, – а ведь у нас с ним так и не было детей…

Сегодня она сама не своя: угрюма, заторможена. Не узнаёт меня.