Не вычеркивай меня из списка…

Немедленного её подтверждения. Ласкательные клички, которыми я его называю, зависят от его поведения в тот момент и от моего настроения. Все превосходные степени пущены в ход: собачка моя первостатейная, моя высоконравственная животина, мой грандиозный пёс, невероятная моя псина, легендарный маршал Кондрашук, приснопамятный собачий гражданин, присяжный поверенный Кондратенков… и т. д.

Когда я заговариваю с ним, он склоняет голову набок, наставляет уши и прислушивается: что там она несёт, эта женщина, есть ли хоть ничтожная польза в её ахинее? Разумеется, он понимает всё – интонации, намерения, много разнообразных слов.

Сидя в моих объятиях, умеет выждать паузу в потоке нежностей и поощрительно лизнуть меня точно в нос: «продолжай, я слушаю». Когда надоедает сюсюкать, разевает пасть и бесцеремонно, с подвизгиванием зевает: «ну, будет тебе чепуху молоть!»

Ко многим словам относится подозрительно.

Взять, например, богатое слово «собака». Известно, что это такое.

Это он сам в разные минуты жизни – тёплые, родственные, счастливые и нежные, например: «Собака, я преклоняюсь перед вашим умом!», или «Позвольте же по-человечески обнять вас, собака!», или, в драматические моменты выяснения отношений: «Ты зачем это сделал, собака подлючая, а?!»

Но у в общем-то родного слова «собака» есть ещё другой, отчуждённый смысл – когда им определяют других. Например: «Нет, туда мы не пойдём, ты же знаешь, там гуляют большие собаки».

Вообще, мне интересно – как он разбирается со всем многообразием своих имён, которых у него много, как у египетского божества.

С другой стороны, и у меня две клички: Мама и Дина. И на обе я отзываюсь.

Но есть слова, исполненные могучего сакрального смысла, есть понятия, у которых масса оттенков: «гулять» и «кушать».

Узнаёт он их ещё до произнесения, угадывает по выражению лица, что вот сейчас… вот-вот… мы услышим… Хвост ликует, трепещет, бьётся…

– Ну, что? – строго спрашиваю я, делая вид, что сержусь и ругать сейчас стану нещадно, что ни о какой прогулке и речи быть не может.

Но его не обманешь. Страстно, напряжённо он уставился на губы, окаменел, ждёт… А хвост неистовствует.

– Что ж, ты, небось, думаешь, подлец, бесстыжая твоя рожа, что вот я сейчас всё брошу… – грозно выкатив глаза, рычу я, но хвост бьётся, бьётся, глаза горят… – и выйду с тобой… ГУ?!. ГУ?!. (чудовищное напряжение, нос трепещет) Гу-у-у?!.