Не вычеркивай меня из списка…

Машина подползла к веранде, борта со стуком откинулись, и водитель с дядей принялись втаскивать в дом наспех связанные тяжёлые узлы, из которых свисали бессильные рукава и горловины платьев и свитеров. Из кабины упруго выпрыгнул мой брат, раскрасневшийся, возбуждённый, и, пока дядька молча сновал из дома к машине, принимая на спину и плечи тюки и мебель, захлёбывающимся от восторга шёпотом рассказывал на веранде растерянной бабке, как папа стоял перед той на коленях, умоляя остаться и простить.

– Ни хрена ему не помогло! – с торжеством приговаривал братец свистящим фальцетом.

 – «Умоляя-а-аю: прости и оста-а-анься!» Ни хрена не помогло!

Ума не приложу – за что мог просить прощения у женщины мой святой дядя, но догадываюсь, что только за сына – паскудник был невыносим. И судя по тому, с каким восторгом, обхватывая обеими руками невидимую бочку перед собой, тот демонстрировал дружкам во дворе размер «Лизкиных титек», полагаю, что та его застукала за подсматриванием. Могу только предположить, что Лиза настаивала на удалении этого оболтуса из дома, а дядя, отлично сознавая, до чего может тот докатиться без отцовского пригляда, не согласился…

Понимала ли я тогда, что на моих глазах происходит одна из тех незаметных прекрасных драм, что придают любой жизни высокий смысл и на которые в конце пути ты оборачиваешься с благодарными слезами? Да нет, конечно.

Все поистине драматические события моего детства выглядят сейчас сценами из кукольного спектакля – да детство и не умеет сопереживать иначе. В те минуты картина душераздирающего объяснения в духе индийских мелодрам, заполонивших и покоривших Ташкент, воссияла во всю ширь мечтаний семилетней дуры, и я испытала восторг не меньший, пожалуй, чем мой окаянный брат.

…Между прочим, бабка тоже любила индийские мелодрамы.

Однажды пошла со мной на дневной сеанс в кинотеатр «Тридцать лет Ленинского комсомола», где всхлипывать начала, кажется, на титрах в начале фильма, а в конце уже рыдала в голос. Мне странно это вспоминать: ведь в её характере не было ни грана сентиментальности.

Вероятно, тут срабатывало некое эмоциональное сопереживание. Хотя её насмешливый артистизм придавал всему, на что она смотрела, холодноватое отстранение: актёры вообще редко бывают людьми сентиментальными.

И как любой актёр, она была напичкана байками и притчами – только не заёмными, а почерпнутыми в собственной жизни и в жизни местечка Золотоноша. У неё и притчи об ангелах были похожи на рассказы о соседях и родственниках.