Не вычеркивай меня из списка…

Дальше… дальше семейные воспоминания по линии Берты как-то теряют чёткость, расплываются, вихрятся в потоках революции и всего того, что за ней последовало – например, экспроприация конфетной фабрички, которая всё равно без Берты приходила в упадок: да-да, единственная из всех сестёр, она не сидела в заворотчицах, а вела бухгалтерию, все расчёты держа в голове – что кому из заказчиков сгружено, от кого получено и кто задолжал. В светлейшей голове под легкомысленными кудряшками с лёгкостью проворачивались все финансовые операции; горы конфет – блескучие, пёстрые, золочёные центнеры конфет пересыпались, шевелились, струились в этой голове…

Всем уже было не до Берты.

Из прерывистой и остатней памяти семьи мне удалось выколотить, что мальчик её, дитя страсти и преступления, прожил недолго: в три годика он умер от тифа, хотя Берта берегла его пуще собственных глаз (и уж гораздо пуще глаз его покойного отца), для чего даже устроилась уборщицей в детский дом, куда и определила ребёнка, чтобы находиться всё время рядом.

Все остальные дочери, заворотчицы (о, фамильная сноровка в пальцах, о ней – позже) Катя, Рахиль, Вера и Маня, разъехались из Золотоноши кто куда, сменив место жительства и заодно уж отчество; новое время потребовало некоторой смены фасада, и почтенный прадед Пинхус слегка преобразился: Рахиль и Вера переделали его в Петра, Берта и Маня нарекли отца Павлом (тем самым придав и без того библейскому его облику нечто апостольское). Что же касается старшей, Кати, – та вообще почему-то стала Афанасьевной.

Глубоким стариком перед самой войной прадед пустился в долгое и обширное по географии путешествие – он навестил всех дочерей. Вернувшись домой, сказал прабабушке Хае:

– Хорошо, что у меня нет шестой дочери. А то на старости лет я превратился бы в Ивана.

Как жаль, что желание различить свои черты в предыдущих коленах родни приходит в том возрасте, когда валы времени уносят неумолимо щепки человеческих жизней. Не нарочно ли это задумано для того, чтобы каждая новая жизнь прокатывала и прокатывала заново считаные сюжеты судеб; молодость с её животной жаждой сиюминутной жизни, молодость, отметающая всё, что было до, – вот наилучшая плотина между потоком времени и озером человеческой памяти.

Берту я помню кругленькой румяной старушкой, утомительно чётко произносящей вставными челюстями идиотские партийные лозунги. Да она и сама была «партейной» (так и произносила это слово) годов с тридцатых.