Не жди меня долго

Вельяминов выдохнул за ее спиной:

Стерхова молча присела на корточки и заглянула под кровать. Тоже пусто.

Она распрямилась и приблизилась к платяному шкафу.

– Не стоит. – Вельяминов бросился вперед и выставил руку. – Послушайте, вы…

Но Анна уже распахнула дверцы и увидела в глубине шкафа Румико Хирано. Она стояла межу двумя висящими пиджаками, прижавшись спиной к задней стенке. Ее глаза были зажмурены, руки сцеплены в замок перед грудью, худенькие плечи дрожали.

– Выходите, – приказала ей Стерхова низким, глухим голосом.

Румико сделала шаг с усилием, будто отрываясь от стены. Губы ее подрагивали. Руки тряслись так сильно, что на запястье звенело подвесками браслета.

Вельяминов закричал:

– Я говорил тебе! Говорил, что все этим закончится. Разве ты не понимала?! – Он побагровел, голос его срывался. – Во что ты меня втянула?! Я предупреждал!

Румико молчала. Она стояла, как перед казнью – опущенные плечи, взгляд в пол, остекленевшие глаза.

Анна достала телефон и набрала номер Горшкова.

– Вы далеко? – спросила она коротко. – Вернитесь в штаб. Это срочно. – Потом подошла к Румико и взяла за холодный локоть. – Идемте со мной.

Они вышли из номера, оставив за спиной Вельяминова – испуганного, жалкого, пригвожденного весом разоблачения.

Войдя в штабную комнату, Стерхова придвинула стул к своему столу. Румико опустилась на него и застыла. Она не смотрела по сторонам – только в стол, как будто хотела разглядеть, что с ней будет.

Анна вынула из ящика бланк протокола и положила перед собой.

Румико побледнела еще сильнее. На лице застыла не растерянность – нет – на ее лице застыло отчаяние, которое приходит с осознанием конца. Она провалилась. Попытки спрятаться, затеряться в перипетиях событий – не сработали. Теперь ей конец.

Стерхова села. Взяла ручку.

В этот момент хлопнула дверь.

– Что случилось?! – сказал Горшков, забегая в комнату.

Остановился, увидел Румико, бланк допроса, диктофон и сразу все понял.

– Гражданка Хирано все это время пряталась в номере Станислава Вельяминова. – Сообщила Анна.

Слово «гражданка» сверкнуло, как заточка – точное, острое. Оно обесценивало личность и сводило к ничтожному статусу. Не «Румико», не «журналистка», а лишь сухая формулировка из уголовного кодекса.

И Румико это чувствовала. Лицо дернуло судорогой. Пришло понимание того, что отныне она подследственная.