Неадекват

Первый этаж охвачен пламенем, я слышу треск и грохот. Внизу еще что-то взрывается, заставив меня покачнуться и потерять равновесие. Свет гаснет – теперь коридоры и холлы освещены только заревом.

Огонь поднимается все выше, пожирая художественную мастерскую, музыкальный зал, библиотеку и каминную, спальни, ванные комнаты и детские игровые. Пожирая кабинет, в котором я репетиторствовал. Пожирая того, кто привык пожирать сам…

Мальчишку нахожу, все же выбравшись к дверям Особняка. Тем самым, в которых когда-то впервые встретил Себастиана, молчаливого, непрошибаемого и опасного.

Опасного до тех пор, пока кто-то прикасается к серебряным украшениям каменных жерновов…

Колюнечка стоит в распахнутом дверном проеме, в который нестерпимо яростным сквозняком одну за другой уносит дымные ленты и узкие языки огня. Стоит прямо, безвольно опустив руки вдоль прожженного пиджачка. Крохотный, беззащитный. Даже в полумраке я вижу, как на его упитанных щечках блестят полоски слез.

– Не уходи… – навзрыд бормочет он, утирая перемазанную сажей скулу тыльной стороной ладони.

– Дениска! Ты же мой друг! Не уходи…

Говорю, стараясь, чтобы губы не дрожали:

– Уйди с дороги, Коля. Уйди по-хорошему.

Пламя ревет и бушует за моей спиной. Никаких систем противопожарной безопасности – дом всегда был выше этого, всегда умел предотвратить, не позволить. Не в этот раз.

На верхних этажах что-то рушится. Треск и грохот протыкают скопившееся молчание, как удар стилета. Детский пиджачок в отсветах огня кажется желтым.

Вспоминаю насыщенный блеск обручального кольца на пальце той, с которой тебе не суждено. Вспоминаю известный всему миру треугольник радиационной угрозы, лаконичный в своей неотвратимости…

– Я тебя не отпущу, – говорит мальчишка, лакавший лошадиную кровь. – С друзьями так нельзя, мама учила…

Повторяю, как заведенный, не понимая, что делать дальше:

Губы мальчика шевелятся, но теперь из них вырывается голос Константина, монотонный и гипнотизирующий:

Делаю шаг в сторону и беру со столика тяжелый подсвечник.

Беру бережно, будто это не бронза, а модель бумажного парусника, собранного из тысяч деталей на очень ненадежный клей. Он теплый, как и моя одежда, от которой уже валит пар, до того близко подобрался огонь. Повторяю в третий раз:

– Убирайся с дороги, тварь.

Тот качает головой, совсем по-взрослому, обреченно и с укором. Шепчет:

И предметы вокруг меня начинают взмывать в воздух.