Небо над бездной

Тембр голоса, интонации, скачки от полушепота к воплю, резкая жестикуляция — все это казалось тщательно продуманным, отрепетированным.

Зал замирал в благоговейном молчании, взрывался аплодисментами, захлебывался восторгом, опять замирал.

Гитлер воспользовался очередным несмолкающим шквалом аплодисментов, достал платок, промокнул вспотевший лоб, наклонился, взял протянутую ему снизу чьей-то услужливой рукой кружку пива, сделал несколько глотков. Это чрезвычайно умилило аудиторию, вызвало новую бурю оваций.

Отдых закончился, Гитлер властным жестом потребовал тишины. Федор оглянулся. Таких зачарованных, застывших лиц он не видел в России даже на самой высокой митинговой волне. Так не слушали никого. Ни Троцкого, ни Свердлова, ни тем более Ленина. Разве что Керенского, когда он только начинал свою короткую политическую карьеру.

Между тем Гитлер опять занялся евреями. Заявил о международном заговоре, цель которого — разрушить европейскую цивилизацию с помощью капитализма и большевизма, рассказал о «Протоколах сионских мудрецов» как о подлинном секретном документе.

"Речь теперь походила на лай крупного энергичного пса, фразы стали короткими, рублеными, и каждую он сопровождал резким жестом правой руки, словно бил, добивал, уничтожал невидимого врага.

— Мы возродим великий дух немецкого народа! Германия должна быть свободна!

Зал изнывал в экстазе, кружки ритмично стучали о столы. В течение всего долгого выступления никто даже закурить не решился, и воздух в пивной стал прозрачным.

— Германия, проснись! — этот последний возглас прозвучал, как удар хлыста.

Зал взвыл, завизжал. Особенно страшно было смотреть на женщин, многие рыдали и тянули руки к деревянному помосту.

«Это не мюнхенская пивная, не Германия, не двадцатый век. Это нечто древнее, первобытное, — думал Федор, — жрецы, магия, человеческие жертвоприношения».

— Карл, но мне действительно пора, рано утром я возвращаюсь в Берлин, надо хоть немного поспать, — донесся до него голос Эрни.

Гитлер вытирал мокрое бледное лицо, к нему на помост поднимались какие-то люди, и скоро он исчез за их спинами. Князь шептался с развалиной Эккартом и вел себя так, словно ни с Крафтом, ни с Федором не знаком.

Наконец выбрались на улицу, несколько кварталов прошли молча. Федор чувствовал себя совершенно разбитым. Говорить не хотелось. Улицы Мюнхена, опустевшие, спокойные, были сказочно красивы в фонарном свете.