Небо в огне

Сколько прошло времени? Наверное, скоро цель?

Топалев нагибается к приборной доске. Они в полете всего третий час. Так мало!

Кончилось действие "колы". Письмо. Где письмо?! Ах, здесь вот, в кармане. Достает треугольник конверта, рвет его в клочья: "К черту! К черту вас, баб! открывает форточку, бросает за борт. — Обойдусь..."

Самолет набирает высоту. В наушниках щелчок и голос штурмана:

Топалев смотрит на компас.

— А-а, ч-черт, куда тебя повело!

Выправляет, но ненадолго, компас снова ползет в сторону.

Сердито толкает ногой педаль. Самолет рывком заносит хвост. В ответ встревоженно гавкают моторы. Тошно все. Тошно!

Мерцают звезды. Мерцают приборы. Внизу — темно. Высота — четыре тысячи семьсот метров. Трудно дышать. Привычным движением нащупывает рукой кислородную маску. Надевает. Долго возится с резинками. Уж очень больно давят на раковины ушей.

Облегчения от маски не наступает. Глупо. Очень глупо все-таки сделал он, что принял такую дозу "колы". Личные переживания? У воина их быть не должно! Воин — это надежда страны, рычаг победы.

Он должен быть душевно спокойным, выносливым, крепким. Крепче, гораздо крепче, чем враг. Но там, в тылу... не понимают, что ли?

— Командир — курс! Топалев стискивает зубы.

Рывок ногой. Гавкают моторы. Картушка компаса нехотя занимает нужное положение.

Высота — пять тысяч шестьсот. Справа видны метелки прожекторов. В черном небе густо вспыхивают бурые звездочки разрывов зенитных снарядов. Рвутся бомбы.

Топалев оживляется. Наконец-то — цель! Подправляет ногой.

— Командир, курс! Топалев взрывается:

— Да что ты, ослеп, что ли? Не видишь — впереди справа!

— Это Кенигсберг, — спокойно отвечает Овечкин. — 3апасная цель.

Топалев приникает в фонарю:

— Нет, командир, так. До Берлина еще около трех, часов. Курс.

У Топалева никнут плечи. Словно кто прибавил. Около трех часов... Это невозможно.

Гудят моторы. Мерцают звезды. Кенигсберг медленно-медленно проплывает в стороне и остается позади. Высота — шесть тысяч сто.

Стынут ноги, стынут пальцы рук. Какая-то слабость в теле. Какой-то розовый свет в глазах. Отчего бы это? От "колы"? И вдруг яркая вспышка и... тьма.

— Командир, курс! — сказал штурман.

Прозрачный нос штурманской кабины чертит своими переплетами иллюминаторов ночное небо. Звездный хоровод ползет направо вниз. Все быстрее, быстрее.

Что это? Неприятная легкость в теле. Овечкин хватается руками за кресло:

— Командир! Командир! Молчание.

Легкость нарастает.