Вначале она была слишком поглощена узнаванием самой себя и чуть ли не стыдилась собственных бурных эмоций, поднимавшихся в ней от одного его взгляда, от прикосновения руки. Лидию охватывало смятение при мысли, что она, которую всю жизнь учили с неодобрением относиться к любому преувеличению, к любому проявлению чувства, пусть даже отдаленно напоминающему открытость, теперь дрожит и трепещет от силы любви, неуемной и ей самой непонятной. Но разве могло быть иначе, раз она так его любила? И в то же самое время какая-то ее часть оставалась незатронутой.
Она могла отвечать любовью, но не могла предлагать любовь; она могла дарить ему то, что он просил, но в ответ ничего не просила. И Иван, с его обостренной интуицией, с его восприимчивостью понимал — от него что-то скрывают.
— Ты меня любишь? — то и дело спрашивал он и, прежде чем она успевала ответить, продолжал: — Я заставлю тебя полюбить, доверься мне, а если откажешься, я заставлю тебя… я сломаю тебя! Моя дорогая, моя милая…
И тогда он поднимал ее на руки, покрывая поцелуями губы, шею, грудь.
— Ты нужна мне, нужна, о Господи, нужна вся без остатка! Говори же… скажи, что любишь меня… скажи… скажи…
Прошло не меньше двадцати лет, прежде чем Лидия окончательно поняла, что именно благодаря ее сдержанности и немногословию муж продолжал испытывать к ней любовь. Была в нем какая-то магия, какая-то трепещущая притягательность, которая развязывала путы условности, если дело касалось женщин, заставляя их изливать душу и класть свое сердце к его ногам.
Они отдавали сердца, прежде чем он просил об этом. Они обожали его, они боготворили его с той секунды, как он входил в их гостиные, и задолго до того, как он входил в их спальни или в личную жизнь. А Иван, несмотря на весь свой артистизм, был в первую очередь мужчиной и, как мужчина хотел вести свою собственную охоту, хотел выбирать и преследовать женщину, которую желал.
"
"Лидия была его женой, но никогда не принадлежала ему полностью, и он чувствовал это в глубине души. Какая-то ее частичка всегда оставалась скрытой от него, всегда тайной, и он не мог ни сломить ее, ни очаровать, ни подчинить себе. Он никогда не догадывался, что это была только робость, страх показаться смешной, неумение выразить свои чувства, потому что с самого раннего детства ее учили, что проявление эмоций — это «плохой тон».
