Некоторые не попадут в ад

Вернулся домой — друг ушёл, как и не было. Эта — тоже мне — даже кровать не застелила.

Сел на кровать, пощёлкал выключателем. Свет, тьма, свет, тьма.

Битая девка, которая с тремя была, сняла побои и написала заявление.

Граф посоветовался со знающими людьми — ему говорят: тоже сними, их же трое было, с ней даже четверо, — чего на тебе ни царапины? Оцарапайся и сними побои.

Граф недолго думая пошёл в бар, там какие-то неприятные люди пьют пиво; в баре всегда есть неприятные люди, надо только присмотреться.

Сейчас неприятные люди его побьют, и можно будет снять побои.

Граф взял пиво и, проходя с этой кружкой, задел кого-то плечом, ему говорят: «Ты, блять, слепой?» — вроде достаточно, да?

Кружка была в правой, Граф левой зарядил вопрошавшему. Пиво в правой руке даже не расплескалось. Вопрошавший упал. Друзья вопрошавшего говорят: э, брат, всё нормально — извини его.

Допил пиво, пошёл на улицу. До вечера искал: чтоб человек десять было, меньше — не резон. Нашёл-таки, сидят — зверьё, а не дети, только и ждут чтоб кого-то загрызть.

Попросил мелочь — так они дали. Попросил закурить — снова дали. Как сговорились. Всю пачку сигарет в карман положил — смотрят, кривятся, но сидят на месте. Пока ботинки не попросил одного снять — терпели. Потом набросились — ну, еле-еле, кое-как, оставили побои.

Граф пошёл сдал свои побои, очень довольный. Потом, на другой день, вернулся к этим десятерым. Потом пересчитал. Нет, девять. Их было девять. Двое убежали, осталось семь. На семь голосов просили прощения, как птицы весенние.

Один из них служил в нашем батальоне, рассказывал мне эти истории. Граф слушал очень серьёзно, иногда поправлял.

Когда начался Майдан, отец Графа воспрял. Выступал на казачьем кругу, зажигая казаков, призывал их не посрамить честь казацкую.

Когда Майдан закончился, и пришла война, полетели самолёты, загрохотали танки, — отец сказал: «Кто-то должен остаться живым»; собрал вещи, жену, малое дитя, нажитое в новой семье, уехал в Россию.

Граф пошёл на войну.

Из всей казачьей станицы — до двухсот казаков — воевать пошли семь человек.

Граф был воспитан в казачьих традициях, на казачью вольность едва не молился, но, сколько я ни слышал его разговоров с ополченцами, за казака себя не выдавал ни разу.

Граф служил в разведке, в спецназе, снайпером, пулемётчиком, в охране Плотницкого и ещё где-то: четыре года — не шутка.

Ходил в такую разведку боем, где оставалось пять из пятидесяти, и всех мёртвых он знал по именам.