Некоторые не попадут в ад

Но в том и заключался парадокс, что все наши рэп-музыканты, косящие под гопарей или воистину ими являвшиеся, подчёркивавшие всяким своим жестом и самим своим небритым, медленно цедящим суровые слова, как бы всегда усталым видом природное, земное происхождение, — донбасских дорожек избежали. Эти пацаны жили ровно — и ровно обошли Донбасс сторонкой.

Для начала — тут стреляли. Кроме того, происходящее здесь слишком густо было заварено на патриотизме, а гопари — как вольный слепок с блатарей — государства не любят. Наконец, заезд в Донецк мешал мягкому вращению в шоу-бизе, где таких вещей не прощали, и могли вытолкнуть с палубы, на которую таких стараний стоило взобраться.

И они сюда не явились, а этот декадент, этот кусачий жеребёнок, этот выродок, вообще на русского не похожий, с вечно печальными глазами, изящным срезом скул, ордынской обрывочной чёрно-рыжей щетиной, — явился.

Я объяснял себе так: ему было нужно пространство, где он чувствовал себя совсем человеком, — здесь он чувствовал себя совсем человеком.

Хаски вёл себя с удивительным достоинством, — в сущности, несмотря на некоторое своё нарочитое внешнее упадочничество и некоторое даже юродство, он возрос в городской среде, знал её законы, был там своим; бойцы его приняли.

Я никак его не развлекал: оставил на доме, доверив его второй смене лички — Злому и Шаману; и уехал по своим делам, распевая по дороге, его, Димкино: «…знай, в подъезде безопасно как у Господа во рту», — я почему-то всегда пел эту строчку так: «…знай, в подъезде безопасно как у Господа в аду».

Потому что — в аду безопасно, Господь присмотрит, это его епархия, он там за главного распорядителя — без его ведома ни один волос не упадёт, внутренний орган не лопнет, глаз не выгорит.

На полпути развернулся: вызвал к себе на дом Батя.

Глава заседал с Ташкентом и Казаком, разминая одну тему; позже её сосватают мне, прицепив моё авторство, — но это не так, мне чужого не надо, у меня своих идей хватает.

Компания из трёх Саш устроилась за столом в гостевой, а младший из сыновей Захарченко ползал под этим столом.

Мне нравилось, как Батя общался со своим дитём: вкладываясь в сына, имея с ним общий язык и ряд отработанных обрядов. У сына, помимо прочего, на полу лежало оружие, по-моему, даже не муляжи, — единственно что не заряженное, — и тот в свои — сколько там, три годика? — ловко с ним обращался.