– Подаришь?
– Нет, я же тебе другую книженцию приготовил. А с Астафьевым ты лично знаком?
– Да. Всего два месяца назад был у него в Овсянке под Красноярском. Пролетом из Игарки. Ты его рассказ «Ловля пескарей в Грузии» читал?
– Нет.
– Придется похвастаться. Рассказ начинается с литфондовского Дома творчества: «Когда в очередной раз меня поселили в комнате № 13 в конце темного сырого коридора, против нужника, возле которого маялись дни и ночи от запоров витии времен Каменского, Бурлюка, Маяковского, имеющие неизгладимый след в литературе, но выжитые из дома в казенное заведение неблагодарными детьми, Витя Конецкий, моряк, литератор, человек столь же ехидный, сколь и умный, заметил, что каждому русскому писателю надобно пожить против творческого сортира, чтобы он точно знал свое место в литературе».
Этим высказыванием Виктора Петровича открылся последний съезд наших козлотуров. За «Ловлю пескарей в Грузии» баснописец Михалков на весь свет объявил Астафьева неинтеллигентным мужчиной. А кто у вас здесь самый талантливый?
– Талантливых, может быть, и много, а книг хороших нет.
Одну назову – роман Сергея Довлатова.
– Что Аксенов?
– А ну их всех в…
– А твой шеф Максимов?"
"– Максимов? Я с ним в разрыве. Но прохиндей он идейный, и плохого, на радость тебе, о нем говорить не буду, хотя ни одного французского слова так и не впитал в свою башку. А «Континент» закатывается. Да и Владимов подсидел – хороший журнал в ФРГ делал. Хочешь, дам его телефон во Франкфурте? Позвони. Жоре сейчас плохо, боссы из НТС ему под дых дали – в дерьме на тротуаре кукует.
– Ну давай, – сказал я, хотя знал, что звонить не буду.
Он продиктовал: «1949612758-96».
– У тебя отличная память.
– Дерьмо, а не память. Просто утром звонил ему. Забавно: вчерашнюю встречу забываешь, а вот какого-то солдата Ютэн и лежавшего рядом с ним зуава помню, как будто вчера их видел. Оба они лежали в «Опиталь Станислас», где работала мама, один был ранен в ногу и позвоночник, другой в руку. И даже запах, исходивший от их гипса, я вспомнил, когда мне в свою очередь накладывали гипс в госпитале, в Баку.
В Баку мне было уже тридцать с чем-то, а тогда, когда видел зуава в Париже, четыре или пять.
– Позволь-ка спросить, откуда ты тогда знал, что это именно зуав? Он что, черный был?
– Почему черный?
– Мне кажется, что зуавы – это то же, что и спаги.
– Нет. Спаги – во французских колониальных войсках – кавалеристы из местного населения в Северной и Западной Африке.
