Нелюдь

Потом Людмила рассказала мне, что Юля стояла у серванта, доставала по одному хрустальные бокалы и с ожесточением трескала их об пол.

Мир в семье через некоторое время был восстановлен, только Юля в тот день все-таки заперлась в своей комнате и не вышла к нам, когда я уже собрался уезжать, и мы с Людмилой пили кофе.

А через пару дней Юля вдруг появилась у меня. Она подождала, когда уйдет очередной пациент, и потом зашла ко мне в кабинет. Она была строго одета в деловой костюм и лицо ее было бледным.

Я заметил, что она сильно накрашена, но, вероятно, это было случайно.

Просто Юля хотела придать себе смелости и скрыть свое смущение.

Она подошла к моему столу, из-за которого я попытался встать, и молча протянула мне конверт. В нем было письмо.

— Это тебе, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Я могу пока подождать, пока ты его почитаешь.

— А от кого письмо? — поинтересовался я, беря конверт.

— От меня, — ответила она и круто повернулась ко мне спиной, чтобы я не мог видеть выражения ее лица.

— Я выйду пройтись, — произнесла она, направляясь к двери. — И если ты прочитаешь за полчаса, скоро я приду.

Я открыл конверт и погрузился в чтение письма.

Как известно, в русской литературе существует несколько образцов любовной переписки. Татьяна Ларина писала к Онегину, потом он писал ей, уже когда она была замужем за «толстым генералом»… Есть еще грифельная доска, на которой произошло письменное объяснение в любви между Левиным и Китти.

Юля предпочла свой стиль.

Она начала с того, что любит меня и не представляет своей жизни без моего присутствия. Что хочет потерять девственность только в моих объятиях. И про то, что сцена, которой она сделалась невольной свидетельницей, только укрепила ее в желании поскорее объясниться.

«Не удивляйся, Феликс, — читал я. — И не пытайся утешить себя глупостями вроде того, что я еще ребенок И ко мне не стоит относиться всерьез. Я уже взрослая девушка, хотя никто из вас всех и не хочет этого замечать. Но это так, и я могу принимать твердые и самостоятельные решения».

Судя по письму, это действительно было так.

Когда через полчаса Юля пришла опять, я вышел из-за стола и сел рядом с ней на диване в своем кабинете. Потом выяснилось, что это была роковая ошибка.

— Ты ведь сама пишешь, что ты взрослый чело-век, — начал я, намереваясь произнести нечто вроде учтиво-педагогической отповеди Онегина Татьяне:

Вместо этого у меня получилось некое невнятное бормотание.