42
– Даня, мне страшно. Что случилось? Почему у тебя такой вид? Почему ты мне не писал и не звонил? Скажи мне, почему? Я даже спать спокойно не могла – только о тебе думала. А ты пропал. Тебя что, заставляли сидеть на твоей конференции сутками? Почему ты себя так ведешь? Я сделала что-то не то или… ты сделал?
Я увидел, как она стиснула ладони, и выдохнул.
Прости меня, Даша – это все, о чем я тогда думал, находясь на плахе из собственных ошибок и слов.
– Ты ничего не сделала. Во всем виноват только я.
– В чем? – спросила она.
Прости меня, Даша.
– Нам надо расстаться. – Приговор привели в действие. И меня не стало. В ту минуту я перестал жить.
Прости меня, Даша. Пожалуйста.
– Что?..
Ее зрачки расширились от ужаса. Щеки побледнели. Голос охрип.
Когда внезапно – всегда больнее. Когда на полпути – всегда острее.
Я отлично знал это. Я делал это специально, проклиная себя.
Сначала она думала, что я шучу, потом разозлилась – схватила меня за ворот бомбера. А потом я увидел в ее глазах то, чего так боялся.
Разочарование. Ненависть. Презрение.
Ее взгляд резал как по живому. А огонь в груди так распалился, что сжирал меня заживо. Я сам стал огнем. Сгорал за нас двоих.
Дашка хотела знать почему. Из-за чего я бросаю ее. Для чего. И я врал ей.
– Ты – славная. Я думал, до последнего думал, что люблю тебя. Но все оказалось иначе. Прости. Я ненавижу себя за то, что сделал, не меньше, чем меня ненавидишь ты. Но… я эгоист, Даша. Я хочу быть счастливым. Я не могу без нее. Это как ломка, понимаешь? Я не могу отказаться от человека, которого люблю.
Я не могу отказаться от тебя, Даша.
Она все так же держала меня за ворот, а я, не выдержав, все же обнял ее и поцеловал в макушку – напоследок. Чтобы запомнить навсегда.
– Я так виноват перед тобой, Дашка. Прости меня.
Я повторю это еще тысячу раз, но ты не услышишь.
Я отпустил ее, убрав ее руки и встал. Зачем-то заправил выбившуюся прядь ее чудесных волос за ухо – как раньше.
Надо было улыбнуться ей – последний раз.
А я не смог.
Прости, хорошо?
– Будь счастливой, ладно? – сказал я и ушел, хоть и она просила меня остаться, снова вцепившись в край бомбера.
Я позорно сбежал. Оставил свое солнце в одиночестве. И света в душе стало так мало, что мне казалось – я больше не живой.
Нас нет, и меня нет.
Вместо того чтобы выйти на улицу, сесть в машину и гнать по дорогам, пропитанным дождевой водой, я завернул за угол и снова остановился за дверью, ведущей на лестницу.
