Я отвожу взгляд и закусываю щеку. Адалию — погасила. Сломала. Но я не она, хотя даже Лире об этом ни за что не скажу.
— Как давно ты отдаешь землю в таких количествах? — спрашиваю я.
Мне важно понимать, насколько давно обнаглел староста.
— Да ты знаешь, сначала я рассчитывалась напрямую с крестьянами. Они приходили, приносили. Но много ли они на себе унести могли? Даже очередь себе устроили: в этот месяц этот двор, в следующий — другой. Люди тут добрые, друг за друга горой.
Ага, и как в любом стаде есть паршивая овца.
Впрочем, тем проще будет просто сдать этого старосту им с потрохами. Крестьяне сами придумают, как им поступить с обманщиком.
— А потом староста сказал, мол, чего вам мучиться, давайте я сам буду возить. Два года приезжал раз в три месяца, набирал земли, да уезжал. Но в последний год стал чуть ли не раз в месяц прикатывать, — Лира вздыхает. — Так-то крестьян я понимаю, но…
— Значит, точно пора менять правила игры, — усмехаюсь я. — Не переживай. Вот увидишь, в выигрыше еще останемся не только мы.
Тетушка Ли, как и накануне, выпивает настойку вербены и уходит к себе, а я еще какое-то время остаюсь на улице, у крыльца флигеля. Прислушиваюсь к веселому треску кузнечиков и цикад, к отдаленному шелесту волн, который приносит заблудившийся среди ветвей ветер, к поскрипыванию старых деревьев, к едва слышному лаю собак в деревне.
Среди всего этого я различаю выбивающийся из всего звук, похожий на хлюпанье весел по воде: плавное бульканье и всплески. Сначала мне кажется, что это действительно лодка, я даже жду, предполагая, что услышу нарастание или отдаление звука.
Но он остается одинаковым. А значит, это что-то на острове… но что? Утром обязательно разберусь. Если, конечно, чего-то нового не приключится.
Постепенно меня начинает клонить в сон, и я ухожу к себе в надежде, что в эту ночь все сараи останутся целыми, а гостей неожиданных не будет.
Я стою в темном кабинете, где из всего освещения только лампа, похожая на древнюю масляную из моего мира, только внутри не огонь, а световой шарик.
Она бросает ровный тусклый свет на стол, заваленный бумагами и фигуру мужчины в кресле.
На спинке кресла наброшен камзол с эполетами и какими-то нашивками. А сам мужчина сидит, откинувшись на спинку и глядя на меня исподлобья.
Игра света и тени четко очерчивает скулы, прямой аристократический нос и упрямый подбородок. Чувственные губы напряженно сжаты, а серьезные, задумчивые черные глаза пристально рассматривают меня.
Арион Тарден.
