Непоседа

Великий Визирь говорит, что если один чужестранец убивает другого — то это их личное дело.

— Нет, Карим, — вздохнул Трикс. — Убивать я их не хочу. К тому же один из них и без того мертв…

У Карима от страха расширились глаза и он поспешно вскочил.

— Пошли, великий волшебник! Я мертвецов… не люблю.

Они быстрым шагом двинулись прочь. Триксу, конечно, очень хотелось узнать, что делает Гавар в башне колдунов и зачем вообще явился в Самаршан. Но идти вслед за витамантом в башню казалось не самой лучшей идеей.

— Теперь домой, да? — огорченно сказал Карим, когда они удалились на приличное расстояние.

— Да нет, давай еще что-нибудь посмотрим, — предложил Трикс. — Вон в том здании что?

Впереди и впрямь было красивое здание из розового песчаника — приземистое, но с довольно изящной колоннадой и покрытыми барельефами стенами. Резьба изображала в большинстве своем военные сцены, а также отважных воинов, ведущих нескончаемые вереницы пленных и бесконечные подводы с трофеями.

В здание то и дело входили и выходили обратно люди.

— Это… ну… — Карим вдруг смутился. — Как сказать…

— Не совсем. — Карим от огорчения опустил голову и неловко затоптался в пыли босыми ногами. — Это рынок такой.

— Так пошли зайдем на рынок! — сказал Трикс.

— Это рынок рабов, — тихо ответил Карим. — Не надо тебе туда ходить.

— Почему? — возмутился Трикс. — Что, меня могут принять за раба?

— Нет, — вздохнул Карим. — Я ведь с тобой, я всем объясню, что ты не раб, а уважаемый гость… Но там могут продавать рабов, понимаешь?

— Странно было бы, если бы там продавали персики, — все еще не мог понять Трикс.

— Там… твоих продавать могут. Из королевства. — Карим сказал это едва слышно и пристыженно замолчал.

Трикс остолбенел. Он, конечно, помнил слова Васаба про рынок рабов. И вообще знал, что в Самаршане рабство в ходу, тогда как в королевстве оно было отменено еще дедом нынешнего короля, Маркелем Бережливым, а окончательно искоренено его отцом, Маркелем Великодушным.

Некоторые старики-крестьяне, впрочем, до сих пор вздыхали и говорили, что во времена рабства благородные господа куда лучше относились к простому люду и ценили его — ведь к своему имуществу всегда относишься бережнее. Но вот как раз старики из благородных господ хоть и тосковали по добрым старым традициям, но честно признавались — со свободного человека всегда можно содрать две, а то и три шкуры, а с раба — всего одну.