Те только прошли на кухню.
— С чего это вдруг? — удивился Вуич такому прозвищу, сказанному явно с каким‑то тайным подтекстом.
— Вот и я думаю, с чего это вдруг, — неопределенно объяснился Шаурин и посмотрел на Таню.
— Ну все, — скомандовала Юля. — Чего застыли? Разбегайтесь по комнатам, располагайтесь, а потом сядем за стол. Валентина Петровна что‑то вкусное приготовила.
К обеду совсем распогодилось. Стих этот неприятный холодный ветер, воздух нагрелся, словно солнце прорвало лучами какую‑то невидимую плотину.
Юлия улучила момент, чтобы поговорить с Лёней наедине. Он сидел, удобно расположившись на скамье в беседке. Любил он закурить и слегка развалиться.
— Лёнь, ты все думаешь?
— Думаю, — кивнул. — Природа, погода, птички поют. Как не подумать? — снова иронизировал он.
— Я не об этом.
После этих слов Вуич как‑то сразу собрался. Неуловимо напрягся и затвердел лицом.
— Юль, не начинай. Не хочу. Не надо. У меня и так уже все это вот здесь, — для красочности приставил два пальца к горлу.
— Ну так под лежачий камень вода не течет. Ты хоть сам с места сдвинься.
— Я понимаю, что ты сейчас пребываешь в таком счастливом душевном томлении, что тебе всех вокруг охота пересватать и переженить, только мне мозги не надо полоскать, — с едва заметным раздражением в голосе сказал Лёня.
— Да не буду я тебе мозги полоскать, просто удивляюсь, что ты оставил все как есть. Это не в твоей натуре. Шаур в свое время гражданский переворот устроил.
— Я не Шаур, — жестко прозвучало в ответ.
И громко прозвучало, так что Юля обернулась, проверяя, нет ли поблизости кого. Чтобы не услышали их разговор."
"— Так и Таня — не я. Тане не нужен такой, как Шаур. Таня мягкая, как масло. Нежная. Такой, как Шаур, ее загрызет. Ей нужно, чтобы ее любили. Любили, и все. Она из тех, для которых «с милым рай и в шалаше». Хотя у тебя с этим все в полном порядке.
— И это ты мне мозги не полоскаешь, — мрачно усмехнулся мужчина. — Брось свои штучки, Шаурина, на меня это не действует, я тебя сам до смерти заговорить могу.
Знаешь же.
— Пора уже жить для кого‑то, — не отступала жена друга, но и не настаивала сильно. Говорила в самой нейтральной тональности, чтобы не разозлить.
— Ага… Шура, вставлю себе золотые зубы и женюсь! Ей — богу женюсь, честное, благородное!
— Я серьезно. Хорош Паниковского изображать.
— А уж я как серьезно! Разве такими вещами шутят? — делано изумился он и скрестил руки на груди.
— Лёня, я тебя давно знаю.
