Теперь понятна причина злости Димидко."
"— У нас игра завтра! В Свердловске! А вылет сегодня в пять. Если его не будет… Я не знаю! Он нам нужен, черт побери! — Саныч набрал в легкие воздух, и его понесло: — Как вы меня… Как вы мне! — Он потряс кулаком. — Кого я на его позицию поставлю? Синяка? Он не продержится два тайма! Еще и Неруш наш вареный, как… как… медуза!
Промелькнула мысль, а что будет, если сварить медузу?
— «Уралмаш» потеснил ростовчан, он теперь на второй позиции, а мы — на четвертой.
— Это потому, что, Саныч, мы два матча пропустили, — успокоил его я. — Отыграем — поднимемся.
— Отыграем, угу, — проворчал он, махнул рукой и вышел.
Следом вышел Тирликас, я кивнул Дарине и направился за ним. В номере он включил глушилку и сказал, не дожидаясь вопроса:
— Все получилось. Жива. Доставлена спецбортом в Москву, под наблюдением. Точнее ее в Москву привезли и там допрашивали, вскрывали послание. Прямо в клинике.
Тирликас оперся спиной о стену и скрестил руки.
— Что с ней? — спросил я.
— Кровоизлияние в мозг, но опасности для жизни нет, восстановится. Все виновники арестованы, их имен тебе знать не положено. Так что ты, Саня, молодец.
— Что будет с Энн? Она сильно замазана?
Витаутыч качнул головой.
— Девчонку использовали втемную. Что с ней дальше, не знаю. Она под лекарствами спит. Одно мне очень не нравится. — Он взял привычную паузу на самом интересном месте. — Все это дело никак не связано с убийствами одаренных.
Эпилог
Не так я себе представлял поездку в Ялту! Думал, что вернусь отдохнувшим и хоть немного загоревшим, а чувствовал себя выпотрошенной тушкой. Все, что мне хотелось — спать, даже чувства поугасли и краски, казалось, обесцветились.
Еще и напоследок Погосян словно издевался и не приходил в гостиницу за своими вещами. После двенадцати, когда настало время освобождать номера, мы сложили все, что он оставил, в чемодан, и забрали с собой в холл, где расселись на диванах.
Димидко, нервно поглядывая на часы, мерил шагами коридор и то и дело отвешивал реплики, какой Погосян нехороший. Причем градус кровожадности этих реплик возрастал. В двенадцать он грозился только лишить его премии, в час — посадить на скамейку, а в два — уже готов был пустить ему кровь.
Синяк, Колесо и старшее поколение было уверено, что Мика нас, точнее меня, так воспитывает.
