Неслучайная ночь

Дурочка… Кстати! В прошлое воскресенье она чуть меня не запалила.

– Я зашла сюда – перепрятать борд Дрозда. Побоялась, что ты его обнаружишь и перестанешь подозревать Юргенса. А еще у меня камушки стали вываливаться из лифчика. Я засунула их в отделения для вкладышей, увеличивающих грудь, предварительно завернув в кусочки эластичного бинта – взяла его в аптечке Бабуси. И только подняла футболку, чтобы их поправить, как явилась Мичурина. Пришлось спрятаться за колонну, а потом тюкнуть ее по башке твоим пузатым папуасом.

Когда писательница свалилась, я взяла доску и засунула ее в сундук.

– Ничего с ней не сделалось. Оклемалась уже через десять минут. Я же ее легонько стукнула.

– Будто знала, что она тебе еще пригодится…

– Дело не в том. Просто я не хотела ее убивать. Я ж не монстр!

– Да? – с сомнением протянул Ветер.

Но Диана не уловила его сарказма и продолжила:

– Вообще-то Ульяна нормальная баба. Мне даже немного нравится. Но пишет такую лабуду… Когда зачитывала отрывки, пришлось постараться, чтобы изобразить заинтересованность.

Ждала, пока таблетка подействует, и то, что она читала свои страсти, было как нельзя кстати.

– Ну да, наркота многократно усугубляет ощущения. Накаляет эмоции. Если тебе хорошо, то с ее помощью ты испытываешь настоящую эйфорию. Если грустно – рыдаешь…

– А если страшно, то попадаешь в кошмар. Особенно если тебе постоянно кто-то нашептывает всякий вздор. И тонкой, незаметной в темноте палочкой сшибает со стола нож.

– Ты все время находилась с ней рядом?

– Да. То за спиной стояла, то за стеночкой.

Я знала, что реакции у Ульяны из-за таблетки замедленные, и пока она оборачивалась, успевала спрятаться. А Мичурина думала, что спит… И щипала себя. Да только под этим наркотиком чувствительность совсем слабая становится.

– Что ж, теперь все ясно, – медленно проговорил Ветер. – Единственный вопрос остался: где алмазы?

– Не скажу! Они мои. Припрятаны на черный день.

– Такой день настал, Диана. Тебе понадобятся деньги на адвоката.

– Нет, камешки будут лежать до тех пор, пока я не выйду на свободу.

Дадут мне лет восемь, и в тридцать я выйду.

– Не мало ли за убийство и покушение?

– Но ты же на меня не заявишь, правда? – И она улыбнулась своей хищной улыбкой. – А я явлюсь в милицию с повинной, и срок могут скостить.

– Все продумала, да?

– Нет, не все… – Улыбка сползла с ее лица. – Пока не знаю, что говорить Марку.

– Ничего и не надо, – донесся с улицы тихий голос. Девушка обернулась и увидела у раскрытого окна Штаркмана.