Неучтённый

И сразу на меня накатило чувство, вернее, даже осознание того, что всё так и должно быть, это правильно, я сделал верный шаг.

После этого мне стало намного проще. Я хоть и любовался ещё несколько мгновений Леитой для проверки получившегося результата, хоть и чувствовал её своей неотделимой частью, но не впадал в тот невменяемый ступор, что наступал в её присутствии.

Правда, появилось доселе неизвестное чувство. Моя. Я даже заметил, что пару раз в мыслях её так назвал.

«Как-то не так, мне кажется, должна была подействовать моя попытка ослабить её влияние», — засомневался я.

Наконец я прервал затянувшееся молчание:

— Доброе утро, Леита.

— Доброе.

— Я гляжу, ты с утра пораньше уже успела похозяйничать на кухне? — как-то ехидно прозвучала из моих уст эта фраза.

— Ой, прости. Я не знала, что ей нельзя пользоваться без разрешения, просто хотела приготовить завтрак для нас, — расстроилась девушка.

— Да что ты, я совсем не об этом. Я говорю о том, что на завтрак я пригласил тебя всего несколько минут назад, а ты уже успела его приготовить. Вот что меня удивило, — попытался я сгладить резкость первой фразы и успокоить Леиту. — Как ты всё так быстро успела, да ещё и пахнет так изумительно вкусно, — похвалил я её, непроизвольно вытягиваясь в сторону стола.

Девушка немного смутилась. Непонятно только, от моей похвалы или этому были ещё какие-то причины, но через секунду всё прояснилось.

— Я давно уже проснулась и решила, что, коли ты пока ещё не проснулся, у меня есть время приготовить для нас завтрак, а когда ты поднимешься, пригласить тебя на него. Ты же связался со мной как раз в тот момент, когда я почти заканчивала готовить. — И девушка ещё больше смутилась.

«Она для меня ведь старалась. Нужно что-то сказать. Что-то сделать. Но что?»

Я посмотрел на Леиту и со всей максимальной теплотой сказал:

— Спасибо огромное. Для меня нет большей радости, чем завтрак с тобой. Я уверен, он будет невероятно вкусен.

«А ведь она, похоже, тоже что-то почувствовала», — понял я. И от осознания этого простого факта на душе у меня наступил такой вселенский покой, что всколыхнуть его не мог уже никто.