Каждая из них души не чаяла в своих детях, старались дать им хорошее образование и развить имеющиеся таланты. Сейчас взгляды всех троих сестриц были устремлены только на отдельный стол, где сидели все внуки четы Ковалевских. Девочки в чёрных платьях, мальчики в смокингах и бабочках, как и все взрослые. Старшему внуку было девятнадцать, младшей внучке девять. Они все будто чувствовали тревогу своих матерей и постоянно ёрзали на месте, поглядывая каждый на свою маму.
Артемида перевела взгляд в сторону невесты, Луиза в белом платье, в котором она была похожа на огромный кусок торта, даже не смотрела на своего мужа, что был одной ногой в могиле, а всё же пытался залезть на супружеское ложе с новой невестой.
Луиза вдруг тепло улыбнулась и сделала жест рукой, её младший сын тринадцати лет повторил этот жест и расплылся в красивой улыбке, будто освещая ею черноту вокруг себя. Он был глухонемой с двух с половиной лет. Луиза не только выучила язык жестов сама, но и заставила сестёр и племянников сделать то же самое, чтобы её сын не рос в вакууме тишины среди родственников.
Юра считал мальчика откровенным отбросом семьи и кривил лицо, когда замечал безмолвный разговор между внуками за столом. Артемида так и не выучила язык жестов, но точно знала, что Луиза сказала только что своему сыну самые важные слова — «я люблю тебя». Ковалевская так и не смогла их из себя выдавить в сторону сына, но его последние слова в её адрес всё ещё звучали у неё в голове…
Ковалевская взглянула в сторону мужа, по левую руку от него сидел самый страшный сбывшийся наяву кошмар её жизни — новый наследник состояния семьи Ковалевских.
Он осматривался вокруг и хищно скалился похожей на отца ухмылкой, из-за этого мужчины участь её сына была предрешена. Артемида не справилась со своей задачей — пока Влад был единственным сыном и наследником, он был в безопасности.
Кощей осматривал по очереди гостей, ни один не решился отказаться от приглашения на свадьбу самого Ковалевского, его боялись, этим страхом был пропитан каждый взгляд, который он ловил то и дело на себе.
Страх стал единственной валютой, которую он признавал в конце своей жизни, он питался им, и этот чужой страх будто давал ему ещё глоток живительного кислорода, чтобы прожить ещё один день. Больше всего страха он чувствовал от женщины, что сидела рядом с ним и была его женой сорок семь лет. Артемида была той постоянной величиной его жизни, на которую он, казалось, мог рассчитывать всегда. Что бы он ей не приказал, она бежала и делала.
