Неверный муж моей подруги

Кроме затейливой татуировки на запястье.

Как обещание, как напоминание никогда не сдаваться.

Как путеводный огонь, который обещает, что где-то есть твой настоящий дом. Теплый свет окна в зимнем лесу.

И что бы ни происходило — он все равно есть.

Потому что это — настоящее.

Я помню ту ночь, когда я мчалась на такси в первый попавшийся тату-салон, работающий в такой час. Странную комнату с кафельной плиткой на стенах, жужжащие лампы дневного света, лысого молчаливого мастера в виниловом фартуке поверх белого халата.

Мне казалось — я в морге. Я уже умерла — а то, что мне рисуют на запястье, это такой причудливый способ инвентаризации трупов. Надо набить инвентарный номер. Или название того круга ада, куда отправилась моя душа.

Но как ни странно, с каждой каплей чернил, проникавших в мою кожу, я чувствовала себя все лучше. Уверенней. Буква за буквой, навсегда остающиеся у меня на запястье, словно привязывали меня к Герману крепкими канатами. Вопреки смыслу этого слова, я все глубже понимала — мы с ним вместе навсегда.

Он все равно будет моим. А я — его.

Он может быть сейчас где угодно и с кем угодно, но он судьбой предназначен именно мне.

Я знаю это точно, я уже жду его в той теплой избушке в центре метели. А он все еще в пути.

Но ничего — я подожду. Поставлю чайник, испеку пирог, согрею постель.

Наша связь ощущалась настолько ярко, что как только мастер поставил последнюю точку, я успокоилась. И принялась ждать. Неделю, пока заживет татуировка, еще неделю, пока она примет нормальный вид.

Я тогда старалась не думать о его жестоких словах и причине, по которой он их сказал.

Теперь я знаю, почему он был так жесток.

Однажды мы лежали в постели в одной из гостиниц, куда приехали в командировку. Кажется, это был Ярославль. Или Нижний Новгород? А, может, Ростов?

Не помню. Помню только, что луна светила в щель занавесок так ярко, что я приняла ее за фонарь. Встала, чтобы задернуть их, обернулась — и увидела, что Герман тоже не спит.

Он смотрел на меня лежа, закинув руки за голову, его черные глаза были провалами в беззвездный космос.

— Прости меня, — сказал он вдруг.

Не помню, почему тот момент был для меня таким чувствительным, но я даже схватилась за сердце, почувствовав ледяной сквозняк, пронесшийся сквозь дыру в нем, пробитую любовью к Герману.

— За что? — спросила я, холодея.

— За то, что сказал тогда, что это была моя слабость. И провал. Я только много дней спустя понял, как это прозвучало. Тогда.