Неверный муж моей подруги

Мотор машины едва слышно урчал, и я чувствовала легкую вибрацию и тепло — словно большой кот нес нас на спине сквозь снежную зиму.

— Ты плачешь? — удивился Герман, когда я всхлипнула уже во второй раз и быстро провела пальцами под глазами, чтобы проверить, не стерлась ли тушь.

— Немножко, — призналась я.

— Такой грустный фильм?

— Наоборот… — задумчиво проговорила я. — Когда видишь, как глубоко можно друг друга понимать, если хотеть, просто сердце сжимается. Неужели такое бывает на самом деле?

— Бывает все, что можно представить.

— Ага… — я снова всхлипнула. — И чуть-чуть обидно, что со мной такого никогда не случится. Уже поздно.

— Ну что ты… — Герман просунул руку под пледом и обнял меня за плечи, привлекая к себе. — Жизнь долгая, Лана. В ней есть место для любых чудес. Хочешь опять в меня пореветь?

— Чуть-чуть… — призналась я хрипловато, утыкаясь ему в плечо.

Он осторожно провел ладонью по моим волосам, вздохнул и остановил фильм.

Оставалась совсем немного, но я не могла больше смотреть — слезы застилали глаза.

Вино сделало меня слишком мягкой и чувствительной, тепло этого вечера согрело сердечко и все, что я каждый день прятала от мира под ледяной броней, оказалось слишком близко.

И еще гулко билось сердце от близости Германа. Не к месту вспомнился мой жаркий сон, волной накатило то ощущение трепета, что он вызывал во мне на протяжении всего дня.

Я судорожно вдохнула. Еще раз. Мне вдруг стало не хватать воздуха, будто в нашей заваленной снегом машине его осталось очень ограниченное количество.

— Лана? — спросил Герман тревожно, отстраняя меня и глядя в лицо.

Его осторожные пальцы нежно отвели прядь, упавшую мне на глаза.

Близко, близко, близко…

Он был слишком близко.

Шершавые кончики пальцев едва касались кожи на моей щеке. Если чуточку потереться о них — получится, что он гладит меня…

Лицо Германа вдруг надвинулось, его губы оказались совсем рядом, и я потянулась к нему, преодолевая эти несколько сантиметров между нами.

Он вдруг отшатнулся.

Обнимавшая меня за плечи рука затвердела, не позволяя двинуться и все-таки догнать ускользающий от меня поцелуй.

— Лана! — одернул меня жесткий голос. — Не надо.

Горячее винное марево рвалось на клочки, словно в наш теплый мирок ворвался сквозняк.

Герман высвободил руку, отодвинулся и набросил на меня свою половину пледа.

— Это все лишнее, — мягко сказал он, приоткрывая дверцу машины. — Поехали, отвезу тебя домой.