Украдкой смеюсь, растворяясь в их необычных, но уютных семейных отношениях.
Надо бы настоять на своем и уехать, но.… я так замерзла. Во всех смыслах.
Глава 4
В камине потрескивают поленья, мяуканье рыжей кошки, которая кормит своих котят на лежанке у входа, убаюкивает, из небольшой кухоньки доносится звон посуды, голоса, среди которых улавливаю мужской баритон, приглушенный, хриплый и, кажется, недовольный, но переживать об этом не осталось сил. Глубже забираюсь в кресло, мечтая спрятаться от всех проблем в темном уголке дома, куда не добивает свет абажура, кутаюсь в махровый халат, который выделила мне Элеонора Павловна, тетушка Германа, вбираю носом ароматы еды, витающие по столовой.
Беззвучно плачу, надеясь, что никто не увидит моих слез. В момент, когда самое страшное осталось позади, а я нахожусь в сравнительной безопасности, наступает откат. Не могу бороться с подступающей к горлу истерикой.
Устала.
За эту ночь и.… за всю жизнь. Ощущение, что я разрушаюсь изнутри.
— Так, красивая, сейчас ужинать будем, — появляется из кухни бабушка Стефа, как она сама представилась, и неторопливо шоркает ко мне.
— На ночь Эля постелет тебе в своей комнате, а сама со мной переночует. Геру на твердый диван отправим, пусть спасибо скажет, что не в будку к собаке, — говорит достаточно громко, чтобы Герман услышал. — Проштрафился.
Суматошно вытираю влажные щеки тыльной стороной ладони, шмыгаю носом, а она делает вид, будто не замечает моего состояния, чтобы не смущать. Садится на диван неподалеку от меня, и кошка, оставив свой приплод, бежит к хозяйке, запрыгивая на колени и сворачиваясь клубочком.
Каждая деталь здесь как часть большого пазла, который складывается в приятную картину под названием «Дом». Я этого лишилась, когда вышла замуж.
— Не утруждайтесь, я не голодна, — выпрямляюсь, собирая по осколкам остатки своего достоинства. Слепить себя воедино до конца не получается. — Спасибо вам за всё, утром я уеду.
— Вредная ты немного, — задумчиво произносит старушка.
— И упрямая, но это даже хорошо. Только уж больно худая, откормить бы, — изучает меня внимательно, прищуривается, а в уголках её глаз залегают глубокие морщины, сеточкой расходясь по всему лицу.
— Мам, ну ты как будто на убой ее готовишь, — хмыкает Элеонора Павловна, вплывая в столовую с подносом. Ставит его на стол, берет чашку и с ней подходит ко мне. — Выпей, полегче станет.
— Что это? — хмурюсь, протягивая руку и обжигаясь о горячий советский фарфор.
