Слежу за ее отточенными до автоматизма действиями домохозяйки, а в памяти всплывает уютный домик в глуши. Треск камина, аромат отвара, прикосновение мужских рук и твердое: «Обращайся, я могу».
Не сомневаюсь... Проблема в том, что я так не могу. Довериться постороннему человеку, когда даже родные отвергают.
— Ты слышала, о чём я рассказывала? — повторяю сдавленно. Хочется кричать и биться в истерике, но в горле спазм, а тело ватное и будто не принадлежит мне. Впрочем, так и есть. Я собственность мужа."
"— Амина, выбрось это из головы, — не повышая голоса, мать хлестко бьет словами.
— Хочешь опозорить нашу семью? Все будут шептаться, что у нас гулящая дочь. У отца и так больное сердце, это его добьет. Ты же знаешь, как он тебя любит.
— Но я не гуляла, зачем ты так? — хмуро свожу брови к переносице. — Просто я не могу больше так… Марат.… - закусываю губу, подавляя всхлипы. — Я не могу с ним жить.
— Наоборот, без него не выживешь, — грозит мне пальцем, как в детстве, когда я не слушалась. — Марат — серьёзный, ответственный, успешный мужчина, выдающийся врач, уважаемый человек.
Даже на работу он тебя устроил…
— Чтобы контролировать.
— И правильно, — хлопает ладонью по столу. — Судя по тому, что ты выдумываешь, он дает тебе слишком много свободы. Пылинки сдувает, твою женскую несостоятельность терпит, а ему наследники нужны.
— Он сам не проверялся, — напоминаю аккуратно, словно Марат рядом и может отругать меня за это. — Когда я заикнулась о том, что репродуктолог хочет его видеть и тоже обследовать, то получила пощечину.
— Не преувеличивай, — отмахивается мама, а я машинально потираю запястье. — Марат сдержанный, а у тебя действительно нашли проблемы. Зачем мужа дергать? Сначала пусть тебя полечат. Кстати, может, это из-за гормонов у тебя перепады настроения? Аминочка, ты успокойся, обдумай всё ещё раз… — сменяет гнев на милость. Ласково берет меня за руки, сжимает над столом одеревеневшие пальцы. — Ну, сама посуди, останешься одна. Без семьи, детей, будущего. Разве это лучше?
— В последнее время мне кажется, что да…
Смотрю родной матери в глаза, но не нахожу там ни капли сочувствия и отклика.
Высвобождаю ладони, лихорадочно вытирая о край вечернего платья. Я так и не переоделась, потому что не была дома. Нет у меня его. Скиталица.
— Хорошо, что папа тебя не слышит, — летит в меня с укором, и я импульсивно зажмуриваюсь. — Где-то в твоем воспитании мы допустили ошибку.
— Знаешь, а я хотела бы, чтобы он услышал, — широко открыв глаза, выдаю смело.
