Каждый вечер в нём тихо потрескивали дрова, тепло, идущее от очага, согревало моё вечно зябнущее в этих каменных стенах тело. Подле него (камина) стояло два резных деревянных кресла, куда я пару дней как начала садиться, завернувшись в тёплый плед и слушая, как огонь медленно сжигает поленья. Над камином висел старинный щит рода – тёмный, потускневший от времени, с едва различимым гербом. Он был напоминанием о доблести предков прежней хозяйки тела.
В одной из ниш располагался туалетный столик из полированного дуба с «зеркалом», сделанным из бронзовой, натёртой до блеска, пластины.
Рядом стояла скамеечка, где по утрам моя служанка Агнес расчесывала мои волосы костяным гребнем.
По вечерам комнату освещали восковые свечи в бронзовых подсвечниках, их мягкий свет создавал причудливые тени на стенах. В такие моменты мне казалось, что фигуры на гобелене оживали и бабочки вот-вот выпорхнут из своего сада.
Запах лаванды и розмарина, которые служанка раскладывала между простынями, смешивался с ароматом горящего в камине можжевельника.
На стенах висели гобелены. Их нити, сотканные руками женщин рода, показывали сцены охоты и праздников, и каждый раз, когда я смотрела на них, мне казалось, что я погружаюсь в прошлое, будто становлюсь частью неведомого мне чужого прошлого.
– Доброе утро! Мама, – я замялась, собираясь с духом.
– Да, доченька?
– Не знаю, как сказать…
– Как есть, так и говори, – подбодрила она меня.
– В общем, я не помню, кто я есть, – выпалила я, вся сжавшись внутри от напряжения: из меня плохая актриса, но сейчас от разыгрываемой сцены зависит многое.
– Я… совсем ничего не помню… – едва слышно договорила, чувствуя, как что-то внутри дрогнуло и безо всякого притворства по щекам покатились настоящие горячие слёзы, долгое время сдерживаемые железной волей.
Глава 3. Белла, что ты такое говоришь?
– Белла… Что ты такое говоришь? – ахнула женщина, всплеснув руками. Она мигом оказалась подле кровати, села рядом со мной и, крепко прижав к себе, стала нашёптывать что-то успокаивающее, нежно поглаживая меня по спине и волосам.
Потихоньку я успокоилась. Давно меня так не накрывало, чтобы с соплями, да размазывая их по лицу, до икоты и опухших глаз и носа. Я редко когда позволяла себе быть слабой, а уж в присутствии по сути совершенно постороннего человека тем паче. Джульетта подала мне чистый платок, с вышитой собственноручно монограммой в уголке.
