Невеста для кронпринца

К тому же Вильфред, сидевший напротив, принялся рассказывать нам обо всем, что мелькало за окнами, и делал это крайне увлекательно. Говорил он про огромные величественные храмы Все-Отца и Все-Матери, про здание Парламента, про высоченные стелы, установленные в честь победы Ангора над Шиалором — этих побед было не счесть, — и про трехэтажные дома, и про переполненные улицы, на которых толпились горожане.

Махали, приветствуя караван черных карет, в одной из которых ехала их будущая королева. Кричали и кидали под колеса цветы, пока…

— Чариз! — раздался возглас в толпе.

Я напряглась, сердце заколотилось словно бешеное, и я принялась высматривать того, кто кричал. Заметила — к каретам пробивался молодой светловолосый парень. Он уже протиснулся сквозь толпу, но стража не зевала. Конные направили лошадей наперерез, а перед парнем возник один из магов.

— Чариз, это же я! — вновь воскликнул он. — Пустите меня к ней!.. Я ее однокурсник, Кеннет Хоулз!

Наша карета остановилась, началась неразбериха, потому что парень все так же старался ко мне пробиться, тогда как я…

Я смотрела на него во все глаза.

Светловолосый, с косо подстриженной челкой и серыми глазами, он, оживленно жестикулируя, принялся что-то объяснять охране, но до меня долетали лишь отрывки фраз.

Из них мне скоро стало все понятно.

Выходило, сегодня он приехал в столицу из Сакстердола, чтобы как можно скорее подтвердить мою личность. Он готов сделать это здесь и сейчас — потому что у него нет никаких сомнений в том, что перед ним его однокурсница.

Чариз Моррис, одна из его боевой четверки.

— Врет же, мерзавец! — заявил, сунувшись в окно старший Ворсли. — Какая же вы Чариз, леди Макнейл?! Вы же леди Макнейл! А можно мы его…

— Нельзя! — сказала ему глухо, и Фергус, улыбнувшись Лесли, убрался восвояси.

— Ну почему же он врет? — усмехнулся Вильфред, после чего снова расправил свой до невозможности идеальный манжет. — Он говорит истинную правду!

— Это ведь вы все подстроили?! — накинулась я на него, потому что однокурсника ко мне все же не пустили.

Вместо этого выставили его с мостовой, и он снова смешался с толпой. Нет же, его повезли во дворец… Но наша встреча ничего не изменила — память продолжала упрямо молчать, словно придавленная могильной плитой.

Зато лицо Вильфреда Морриса говорило о многом.

— Ты не права, моя дорогая сестричка! — отозвался он с явным удовольствием. — Я к этому нисколько не причастен, ты же сама слышала его слова.