И учитывая, что я слышала, я могу понести от него после пары ночей вместе.
Мысль холодит и почти толкает меня от двери.
Мне пока не очень-то везёт. Так стоит ли ждать?
Я делаю глубокий вздох. Убеждаюсь, что в коридоре всё стихло. Прикидываю, что на ужин нас позовут ещё очень нескоро. И быстро, решительно запираю дверь за замок. Ухожу в ванную, затаскиваю туда же стул, которым на всякий случай подпираю дверную ручку, — и несколько секунд провожу с закрытыми глазами.
Я не должна бояться. Позволю себе слабость — и ни за что отсюда не выберусь.
Так что я делаю это: воскрешаю в памяти строчки, которые выучила.
Глава 8
Сердце по-прежнему колотится. Стучит в груди, стучит в висках. Я сижу на краю своего маленького каменного бассейна и рассматриваю вещи, которые разложила перед собой.
Две склянки, которые я избавила от масел и промыла. Одну я, закусив губу, разбиваю. Наверное, дело в волнении, но мне не хватает сил с первого раза — прозрачное, дорогое стекло трескается, но не раскалывается. Приходится ударить ещё раз, и осколки получаются слишком мелкие.
Но я всё равно нахожу подходящий. Сжимаю его в руке, задерживаю дыхание.
Пункт первый — кровь.
Решительно, больше не раздумывая, провожу по собственной икре. Слегка морщусь от боли. Руки я ранить не хочу — ещё заметят на них порезы, придётся объясняться. Алая струйка бежит по ноге, и я, подставляя вторую склянку, жадно вбираю туда капли.
Нужно совсем мало. К моему счастью.
Пункт второй — слёзы.
Это… сложнее.
Я редко плакала в детстве, я не плакала в драконьих землях — с того самого разговора с Найтером.
Я сейчас на взводе, всё внутри просит действий, грусти нет.
Но заплакать нужно именно сейчас."
"Медленно, постепенно я начинаю вспоминать. Что я чувствовала тогда, в башне.
Что моя жизнь… закончена. Её оборвали, мне вынесли приговор — но больно было даже не от этого. Больнее всего было то, что от меня отвернулись все. Родители — тогда, когда я так остро в них нуждалась! Потому что мне выпала “великая честь”, потому что им заплатят жалкий выкуп?
Мать всегда заботилась о нашем положении, отец всегда был строг — но мы всё-таки жили как семья.
Помню, как я приносила отцу страницы, исписанные моими первыми буквами, а он улыбался. Как мама смеялась и хвалила мои платья. Я думала, они любят меня. Пусть не всегда одобряют, считают своенравной — но любят больше, чем правила и деньги!
Я думала, что меня любит Эдер.
Даже сейчас во мне живёт глупая надежда вернуться к нему.
