Невеста Моцарта

Мой голос, уставший и хриплый, гулко отразился от стен пустого помещения.

Но она его узнала и вздрогнула. Не явно. Не так, чтобы прямо подпрыгнула. Но прямая спина прокурора города напряглась. И вздох застыл в груди.

Уже разъехались машины. Уже разошлись юристы. Уже отпоили корвалолом главного бухгалтера и подняли с пола раскиданные папки. А Ирина Борисовна всё стояла в огромном пустом зале, словно боясь пошевелиться, и смотрела в одну точку.

Я и сам, признаться, не ожидал, что вместо серверной останется лишь куча торчащих из стен проводов.

А опенспейс, аквариум, где, каждый за своей перегородкой, работали программисты и прочие технические спецы, заставленный 3D-принтерами, компьютерами, столами, стульями и кулерами, станет похож на бункер с серыми бетонными стенами, дырами от розеток и зловещей пустотой. Но именно этот постапокалиптический пейзаж застал доблестную прокуратуру, приехавшую в здание «MOZARTа» с обыском.

Как я и думал, в прокуратуре не оставили без внимания «детальки», что попали им в руки.

И они точно знали, что и где искать. Только немного не успели.

Великая прокураторша развернулась на каблуках.

— Моцарт, — кивнула она.

— Да, дорогая… Ирина Борисовна, — привалился я плечом к стене.

Тошнило. И слабость давила такая, что хотелось лечь на пол прямо здесь. Но я не мог себе этого позволить.

Она горько усмехнулась.

Я улыбнулся, глядя, как она чеканит шаг, подходя ко мне.

Слова были лишни. Хотя она могла бы с недоумением воскликнуть: «Ты в городе?» Я притворно удивиться: «А где же мне быть? А что вы тут делаете?».

Но кому был нужен этот спектакль, когда мы стояли одни. Когда она подошла так близко, что я чувствовал знакомый запах её духов. Видел, как бьётся венка на виске.

И к пустоте, что зияла в душе после Женькиных слов вдруг добавилась тоска. Вливаясь расплавленной лавой, жидкой ядовитой ртутью она душила, душила, душила.

Ирка ткнулась лбом в моё плечо.

«Прости!» — рвалось из груди. Прости меня за твоё фиаско.

Я бы отдал всё, что здесь было. Всё, что стояло на этом секретном этаже, лишь бы не видеть эту боль в её глазах.

Лишь бы не чувствовать, как ей горько. Я бы мог это исправить одним движением рук — просто прижать к себе. Но… если бы я мог!

Если бы её это утешило. Ведь мы оба знали, мои руки солгут: они скучают не по ней. И оба знали, как мало значат успешные операции или проигранные дела, по сравнению с жаждой обладать тем, что принадлежит не тебе. Как ничтожен стон боли по сравнению со стоном наслаждения.