Невеста на один день

– Колени не болят? – шепчу я.

Поппи слабо вздрагивает.

– Пока не знаю. Несколько минут назад я перестала чувствовать ноги, но тогда это не казалось важным, – отвечает она, пожимая плечами.

Я улыбаюсь и тянусь к ее пальцам, чтобы восстановить в них кровообращение, но это определенно неправильный поступок, потому что Поппи резко визжит и дергается, падая на сиденье.

– Я боюсь щекотки! Не трогай ноги!

В итоге она каким-то образом ударяет пяткой по окну, оставляя отпечаток прямо на стекле.

– Ты ведь знаешь, на что это похоже? – спрашиваю я, пока она пытается стереть след.

 – Нет, оставь. Мне вроде как нравится.

Вместо того чтобы оставить все как есть, Поппи прижимает ладонь к стеклу.

– Теперь люди будут гадать, в какие безумные позы ты становишься. – Она поднимает одну руку в сторону, ногу – в другую, а затем меняет их местами, пытаясь совместить два отпечатка одновременно.

– Ты сумасшедшая, – с улыбкой констатирую я.

– Ты только сейчас это понял? – Поппи хмурится, как будто я только что сказал, будто научился складывать два плюс два.

Я посмеиваюсь, гладя рукой ее бедро, но держась на расстоянии от ее ног.

– Я хочу, чтобы ты осталась у меня на ночь. – Слова вырываются прежде, чем я это осознаю. – Я хочу, чтобы ты всю ночь лежала в моих объятиях.

Поппи медленно моргает, словно позволяя сказанному проникнуть в сознание, а затем расплывается в сияющей улыбке.

– Мне придется выпустить собак перед сном и с утра. Но, думаю, это можно устроить!

Я хихикаю от игривого шлепка Коннора по моей заднице.

Впрочем, когда он заявился, чтобы поднять меня с постели, я тоже ущипнула его за сосок. Мы только что провели полчаса в обнимку, и несмотря на его напоминания о работе и сроках, в которые мы должны уложиться, я не хотела вставать. Даже когда Коннор вылез из кровати и сделал себе кофе, я обнаружила, что обнимаю его подушку и вдыхаю ее запах, как какая-то маньячка.

– Вставай, бургеры не останутся горячими вечно, – рычит Коннор, безуспешно пытаясь казаться строгим. О, я уверена, что с большинством людей он по-прежнему говорит грубо, как ворчливый мудак.

Прошлой ночью мы открыли множество эмоциональных дверей и разрушили череду внутренних стен, и я думаю, что Коннору все еще некомфортно копаться в некоторых обломках. Его ворчливость – это его способ сказать: «Я не отрицаю всего, что произошло; мне просто нужно время, чтобы изучить произошедшее и разобраться в этом дерьме».

Я вскакиваю и сажусь, сотрясая наш траходром.

– Ладно, ладно, – отвечаю я.