Невинная девушка с мешком золота

Да не капай маслом на шальвары! Я тебе стирать не нанималась! Лучше посмотри — ладно ли?

Атаман поворачивался и так и этак. Прекрасное тело мелькало в разрезах сарафана, приводя поэта в неистовство. Тиритомба протянул было руку, но тотчас же пребольно получил по пальцам.

— Зря я тебя, похабника, взял, — вздохнул Радишев. — Полагал родным человеком. А ты только об одном думаешь. Зарежу ведь! Ты же солнце нашей поэзии! Меня потомки проклянут!

— Прости, атаман, — сконфузился Тиритомба. — Не могу удержаться — столь ты хорош!

Радищев покончил с нарядом и тоже сел на траву, успев ешё ухватить последний пирог.

— Да, истинный рыцарь! Чуть не заморил прекрасную даму голодом... Ведь поэт, когда влюблен, должен чувства свои в самых изысканных виршах выражать, а не лапами своими погаными тянуться. Кстати, оружие-то ты взял?

— А как же! — и Тиритомба вытащил из мешка кривой клинок, обернутый тряпкой. — Ятаганчик из царской коллекции! Три сапфира в рукоятке!

— При чём тут сапфиры? А сталь добрая.. Прицепи и никогда с ним не расставайся: в недобрый час придётся тебе и честь мою отстаивать!

— Слушай, атаман, а вдруг меня узнают?

— Да тебя родная мать.

Матери своей бедный арап не помнил. Отца тоже.

— Хорошо, — сказал арап. — Буду слагать вирши. И честь твою защищать, хотя бы и до смерти. Я, кстати, уже про это сложил куплеты...

— Да на смерть свою. Так и называется: «На смерть поэта», как если бы я погиб от злодейской руки". В задаток сочинил. А то мало ли кто потом захочет меня оплакать.

Он пал, растерзанный

— Ну-ка хватит! — вскричал Радищев. — Чтобы я больше этого не слышал! А виршу порви чтоб я её и не видел! Нечего накаркивать самому себе погибель!

— Хорошо, — сказал Тиритомба. — Может, ты и прав... Тогда слушай про другое:

Что ты жадно глядишь на природу,

На роскошное лоно её?

Обрати лучше взор свой к народу,

Посмотри на худое житьё!

До пупа разорвавши рубаху

И в сияньи свободы клинка

Ты в сраженье, в тюрьму и на плаху

За неряху пойдёшь мужика!

Ему некогда мыться, чесаться,

Погрязаючи в рабском труде.

Насекомые твари гнездятся

Все в косматой его бороде...

— Ну нет, — прервал поэта Лука, — не пойду я за неряху. Ещё чего! Ко мне, вот увидишь, князья и бояре свататься станут...

Тут атаман опомнился.

— Это и не вирши у тебя получились, а пропагация! Она нам теперь ни к чему! Мужика ерусланского колом на борьбу не подымешь — пробовали уже!

Обидеть поэта может всякий.