Невинная для Лютого. Искупление

— Ну, с Сашей не так быстро. Меня он тоже не узнал, зато принял Ангелину — и это очень хорошо.

— Хорошо, — стер ладонью усталость с лица, но не особо помогло. — Только материнский инстинкт у Кирсановой непробиваемый. Она меня к сыну не подпускает. Я скоро сорвусь.

— Не вздумай. Она хорошая мамочка, не наговаривай.

— И еще, — перебил я. — Нам нужна няня, которой я бы доверял. Пожалуйста.

— Ладно, куда вас сложных денешь. Попрошу Мишу привезти меня к вам. Скоро буду.

Спускаясь по лестницев гостиную, я прислушался к голосам:

— Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно, ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил… Да, конечно, сказал Лис.

Но ты будешь плакать! Да, конечно. Значит, тебе от этого плохо. Нет, возразил Лис, мне хорошо… Он умолк…

Лина читала мягко, ласково. Совсем не так, как Мила — будто научную диссертацию. Покойная жена говорила, что за день так устает, что уже не до сказок, потому обычно читал я. Теперь Сашка меня не просит, а если захочу это сделать — слушать не станет.

Убежит и спрячется под кроватью. У меня же улыбка страшная, лицо кривое. Бр… И злиться на Ангела охота, а не злится оно. Как так-то?

Мила, когда мы только познакомились, нашла на моем плече шрам — память от неудачного поворота на мотоцикле, после чего я пересел на устойчивый джип. Она долго водила пальцами, просила рассказать, как он появился, а когда я отказался, защекотала языком ущербное место и укусила. Я был в шоке от ее смелости, но боли не боюсь, а эта маленькая кусачка позже поплатилась за рану ярким оргазмом.

Где-то там на спине возле длинной изогнутой полоски шрама до сих пор остался полумесяц от зубов любимой. Она была бескомпромиссной, шальной и всегда делала то, что хотела. Мила считала, что эти отметины на коже — признак уникальности, что даже с закрытыми глазами меня узнает, найдет среди сотен тысяч мужчин, миллиардов людей.

Лину же пугает мой облик, а я не хочу убирать шрамы. Наверное, мне важно, чтобы любимая принимала таким, какой есть.

Пусть это и сложно.

Зачем сравниваю Ангелину с женой, сам не знаю, оно само в мысли лезет. Обе глубоко проросли в душу, обе важны. Ангел другая — норовливая и сложная, уравновешенная и запертая в своих коварных планах и умозаключениях. С покойной женой было проще. Если она грустила, я это понимал, если в глазах вспыхивали искры — тащил в постель, если Мила шутила, то шутила так, что я рвал живот.