Невинная для Лютого. Искупление

Меня будто через мясорубку прокрутило, так было хреново.

— Воспаление, — закачал головой мужчина и вновь отошел. — Будет воля Божья, встанешь на ноги.

Слабо откашлявшись, теряя последние силы, я тяжело откинулся на приподнятую подушку и снова приоткрыл веки. Будто пудовые. Мужчина был в темной длинной рясе, на груди висел массивный крест. Священник или монах? Я попытался сказать «спасибо», но голос пропал, наружу вылетел только свист.

Сделав несколько болезненных вдохов и выдохов, все-таки получилось выжать два слова:

— Хде я?…

— Дома у меня, — обыденно пояснил мужчина, убрал подальше горшок и протер половой тряпкой пол около кровати.

 — Нашел тебя в снегу три дня назад, — рассказывал он, поправляя мое одеяло. — Крови много в землю ушло, рану я перевязал, вечером сменим бинты. Не поднимайся пока, а то дуба дашь. Звать-тя как?

— Алексей, — с трудом выдохнул я и устало закрыл глаза. Темнота плясала, вертелась, мутила. Я пошевелил ногами, руками. Все болело, каждая клеточка. Ощущение было, что это все.

Еще две-три минуты у меня есть, а дальше… наступит вечная темнота и расплата за деяния.

— Телефон… — еле слышно прошептал и, повернув голову, стиснул зубы. Сколько времени упустил, не добрался домой, не помог семье. Жертва была бессмысленной. Жива ли мой Ангел?

— Та куда тебе звонить? — заворчал старик. — Молчи уже. Отлежись недельку, а потом будем беседовать. Связи у меня нет, живу на хуторе один. Как на ноги встанешь, в двадцати киллометрах есть село, сам пойдешь туда и свяжешься с родными, а пока спи.

Славь Господа, что жив остался, — он осенил меня крестом и, отвернувшись, тихо стал читать молитву.

Из-за слабости не получалось думать. Голова гудела, мышцы ломило, но я все равно перевернулся на бок и сполз с кровати. Не удержался и рухнул, как бревно. Зацепив рукой тумбу, свалил что-то и головой ударился об угол. Искры посыпались из глаз, будто горошины.

— Да что ж такое?! — вскрикнул мужчина и, оказавшись рядом, потянул меня на кровать, но не смог даже усадить.

Я вцепился в его одеяние и почувствовал, какой он худой и слабый. Не поднимет меня, не осилит. Вон как кряхтит и задыхается. Как вообще в дом затащил?

— Вы священник? — я подался к нему на последних ниточках сил, что держали сознание в реальности. Тело скручивало острой болью, и глубже всего была боль, которую никак не погасить.

— Отец Василий, — кивнул он.

— Исповедуйте меня, — я сжал пальцами ткань рясы, потянул слабо на себя. Сильнее не мог.