Невинная для Лютого

Первые дни мы настороженно следили за перестановкой сил в городе, но после все оказалось не так плохо. Соглядатаи Чеха испарились в день событий из дома тестя. Комнаты очистили от лишней аппаратуры, я поставил верных и надежных людей Макса в охрану. Кирсанов был не против.

Хотя между нами все еще лютовала холодная недосказанность, я видел, что отец жены старается не оглядываться на прошлое. Я все понимал и даже готов был принять его удары, но папа Лины оказался на удивление сдержанным и справедливым.

С Чехом похоронили и историю матери Лины.

Мы так и не выяснили, кто сотворил с ней тот ужас, а я не хотел все это поднимать и теребить, да и Кирсанов запретил. Сказал, что правду он и так знает — ему доказательства не нужны.

Так же и я не хотел спрашивать, за что Серый убил Милу, потому что и так знал. За то, что она выбрала не его — это ведь очевидно.

Сына мы не нашли. Перерыли город заново, дали запросы о пропаже ребенка по всей стране, допрашивали Волчару, но он отмалчивался. На суде взглянул на меня один раз — словно нож в глаз вставил.

В тот миг друг для меня умер навечно. Я знал, что больше никогда его не увижу, потому что руки чесались задавить тварь голыми руками, а я теперь не мог рисковать. У меня Ангел. У меня малыш. Я буду жить ради них. Хотя меня трясло от одной мысли, что Сергей натворил, пользуясь моим безграничным доверием, как он сломал Милу, и что жене пришлось пережить в день смерти.

Я переступил черту ненависти и мести ради Ангелины. Она ждет от меня других поступков: взвешенных, без эмоций, справедливых.

А мне приятно видеть её тёплую улыбку, которая появляется, будто солнышко, каждый раз, когда я проявляю эти качества.

Только одно дело осталось сделать, чтобы захлопнуть дверь в горькое прошлое.

Вышел из джипа около высотного дома. Охранник и водитель остались на улице, а я поднялся на второй этаж и, стряхнув с себя сомнения, нажал на звонок.

Пришлось подождать. И пока я ждал, в голове не просто проносился ураган мыслей, он будто кислотой уничтожал заготовленные слова и вычищал напрочь все, что я хотел сказать.

Она открыла дверь и, положив ладони на колёса инвалидного кресла, откатилась. Будто отпрянула. Полоснула ненавидящим взглядом и, презрительно скривив губы, отвернулась. Насте было чуть больше семнадцати, когда случилась беда, и она перестала ходить и оглохла. Именно я учил ее новому языку, помогал жить в мире без звуков.

«Привет», — махнул я небрежно. Пальцы неудержимо дрожали.