Невинность в расплату

— Я повешусь, — обреченно выдыхает Алекса. — Я точно повешусь, Машка! Или сойду с ума!

— Нельзя. Так нельзя, — вожу руками по спине, пытаясь успокоить. — Нам надо вставать. Надо, Алекс! И ты должна сейчас выглядеть хотя бы как человек!

— Зачем? Ну и пусть. Пусть увидит такую. Запухшую. Зареванную. Может, еще откажется.

Ох, нет.

Слово предков для него нерушимо. Надеяться не на что. Просто нет смысла.

Но я только киваю, поглаживая Алекс по голове. Иначе ее совсем сорвет на истерику. И нам ох, как не поздоровится!

* *

— Надеюсь, ты выспалась.

Руки Багирова ложатся мне на спину.

Проводит снизу вверх.

Медленно. Тягуче.

Просто скользит подушечками пальцев.

А мне почти подбрасывает. Бьет током.

От запаха, такого терпкого. Мощного. Мужского. От голоса. От того, как заплетается в волосах и опаляет ухо его дыхание. Его низкий глубокий голос.

Это безумие. Я просто млею. От того, что он просто стоит рядом и слегка меня касается.

— Или думала всю ночь? Обо мне?

Голова кругом. В мозгах кипяток.

С удовольствием бы сбежала, но так не принимают гостей. Тем более, жениха сестры.

— Я…

Не нахожусь с ответом и чуть не роняю вазу, которую несла в зал, когда у двери появляется отец. Изумленными глазами смотрит на касающегося меня Багирова.

— Мне нужно идти. Простите, — лепечу, пользуясь возможностью и сбегая.

Алекса сидит за столом, как на похоронах. Молча опустив глаза в тарелку и что-то в ней ковыряя.

Родители спасают ситуацию. Пытаются разговорить гостя.

Но он будто не видит.

Неотрывно прожигает весь завтрак меня глазами.

Я просто физически ощущаю тяжесть его взгляда. Так сильно, что удивляюсь, как еще способна удерживать приборы.

Он просачивается под кожу. Вызывает ураган. Пожар. Взрыв. Снова и снова. Волнами. Такими, что дышать тяжело. Невозможно.

А если он не оставит мне выбора?

Сейчас отравится говорить с отцом? Спросит кто-то моего мнения? Или решат все за меня?

О Боже.

Я не знаю, чего хочу. Он как пропасть. Страшный и до одури притягательный.

Кажется, весь воздух вокруг нас сгущается. Скручивается в звенящую спираль. И вспыхивает. На пальцах. На губах. На груди. Везде, куда он прикасается своим черным, пронзающим взглядом.

— Я не тороплю тебя, девочка, — сама не понимаю, как мы остаемся на какой-то миг одни.

Хотя… Кроме него я и так никого не замечала. Он словно всех вытеснил. Вытолкал из комнаты. Из мира.