Невинность в расплату

Смотрел на тихое лицо. Гладил волосы.

Это надо вытравить. Вытравить из себя. Одним ударом. Навсегда. Навечно.

— Хватит, Айя, — отшвыриваю девчонку, понимая, что совсем сейчас забью своей яростью. И все без толку. Как ни таранюсь, а передо мной другие. Блядские. Ядовитые глаза. Того отродья. — Свободна.

Она валится на пол, судорожно ловя горлом воздух. Хватается на шею.

А та? Та тоже хваталась?

— Бадрид, — Арман отпускает ту, что выплясывала у него на коленях.

— По-хорошему тебе скажу. Раньше нам не пришлось бы ждать трех дней.

— Все знают. Мы приходим с батогом и пряником. Не примешь дар, получишь удар, от которого не оправишься.

— И все говорят. Что Багировы больше не способны на настоящий удар. После того, как ты отпустил семью Булатовых. Рустам даже бизнес какой-то ведет до сих пор.

— Согласен, — Давид шлепает по голому заду ту, что успела его ублажить. — Из-за этого поступка наш авторитет упал до нуля. Что ты дальше собираешься с ними делать, брат? Это твой удар.

Да.

Скриплю зубами, наливая себе первый за три дня стакан виски.

Член стоит просто адски, мешая здраво рассуждать.

А под руками будто горит ее кожа. Соски. Упругие. Маленькие. Острые, как камушки. Нежно-розовые. Такие упругие, от которых жар разносится по всему телу. Простреливает. Обжигает. Кровь вскипает на раз.

Выдохи ее рваные.

И упругость.

Охренеть, какая упругость внутри, в ее теле.

Я такого тела, кажется, даже не видел.

Внутри она рай. Сладость. Нектар. Пища богов.

Тысячи женщин у меня было. Тысячи, а, может, и десятки тысяч.

Но никогда. Никогда такой не видел. Не прикасался к такому телу. Никогда такой к себе не прижимал, не пробовал.

И никогда. Кровь. Не кипела так при одной мысли, при одном всполохе воспоминания о женщине.

Вспышка — и кожа ее под руками.

Как бред. Как наваждение."

"Еще одна, — и ее рваный стон, что пробивает кожу. Насквозь.

И тело. Все ее тело под моей кожей.

Упругие бедра. Грудь, — сочная, что в ладонях сжимается. Губы.

Мягкие. Упругие. Нежные и страстные одновременно.

Я, блядь, еще с первого прикосновения к этим губам знал, что удержаться невозможно. Как только пальцами провел. Прикоснулся. Невесомо.

Тут же обожгло. Пронзило всего насквозь. До затылка.

Уже тогда въелась.

И глаза.

Глаза эти невозможные.

Царапают.

Нет ее, а будто взгляд на меня поднимает.

Нежный. Томный.