Невольница

Страдания и самобичевания не вызволят меня отсюда.

Со стороны кухни пахнет кофе и едой. На входе немного медлю. Это в комнате я такая смешная и решительная, а когда вижу широкую спину Гордея, на секунды теряюсь. У меня был жесткий секс с этим мужиком. Ему не стыдно, а мне да. Хотя должно быть наоборот.

Сажусь за стойку, наблюдая, как перекатываются мышцы под футболкой, когда Гордей что-то переворачивает на сковороде.

Отвратительно фактурный мудак. И извращенец.

— Кофе? — буднично спрашивает он, оборачиваясь. Киваю.

Он подставляет чашку под кофемашину и снова отворачивается к плите. Готовит, кофе варит. Наверное, и крестиком вышивать умеет. В тюрьме ему пригодится этот навык. — Завтрак?

Молча беру с вазы большое зеленое яблоко. Гордей оборачивается, ожидая от меня ответа, а я с хрустом кусаю яблоко у него на глазах.

— Окей, — усмехается, снимая сковородку с плиты. Берет кофе, подает мне и подставляет свою чашку. Перекладывает яйцо на тост, ставит тарелку на стойку и садится напротив меня, начиная спокойно есть.

Молча встаю под его пристальным взглядом, беру сахар и чайную ложку. Добавляю в кофе пару ложек сахара и сажусь на место, медленно помешивая.

— Смущение и растерянность женщины после секса умиляют, но ты переигрываешь, Таисия, — заявляет он мне. Стреляю в него гневным взглядом.

— Ты путаешь смущение и ненависть, — произношу я. — Воспользоваться моим состоянием, чтобы удовлетворить свои грязные потребности. Это низко, — откладываю ложку и отпиваю кофе.

— Ты вроде сегодня трезва, но продолжаешь нарываться.

Понравилось? Хочешь повторить? Так скажи прямо, — оскаливается. И я неосознанно потираю шею там, где вчера был его ремень. Когда осознаю, что делаю, быстро отдергиваю руку, вызывая усмешку Гордея.

Киплю внутри. Хочется расцарапать его самодовольное лицо.

— Не льсти себе, — холодно отвечаю, делая ещё глоток кофе. — То, что произошло вчера, было ошибкой. Результатом опьянения и моей эмоциональной расшатанности.

Гордей откидывается на спинку стула и склоняет голову вправо, его взгляд становится тяжелым.

Изучающим.

— Ошибкой? — он медленно проводит пальцем по краю своей чашки. — Для ошибки ты слишком громко стонала и очень ярко кончала.

Чувствую, как краска заливает лицо.

— Замолчи! — шиплю я, сжимая чашку и обжигая ладони.

— Вчера ты была живой и настоящей, без ширмы ненависти ко мне, — он понижает голос и подается ближе, настолько, что я ощущаю запах его парфюма и чего-то неуловимо мужского. — Уязвимой, открытой.