Кажется, я кое-кого заставила ждать, или Костя приехал немного раньше? Надеюсь, от него не убудет, а мне было нужно выдать задание детям. В конце концов он мог зайти в приемную и послушать милую болтовню молоденькой секретарши, а не торчать в коридоре!
— Добрый день! — говорю громко.
Открываю кабинет и широким жестом приглашаю бывшего мужа пройти. Лебедев галантно пропускает меня вперед. Захожу в кабинет и, не поворачиваясь к мужчине, бросаю на ходу:
— Анастасия Юрьевна вынуждена задержаться…
— Я знаю.
— Короткий ответ заставляет замереть на месте.
Я поворачиваюсь и смотрю в лицо тому, кого ни за что бы больше не хотела видеть.
— Вот как?! Присаживайтесь.
Вряд ли Костя мог знать, что встречать его буду я. Да и вообще как-то странно, что моя бывшая свекровь не промониторила школу, куда отдали учиться ее внука! Чувствую, что меня снова начинает заносить.
Занимаю кресло директора и слежу за действиями бывшего мужа. Он снимает пальто и оставляет его на напольной вешалке, одиноко стоявшей в углу.
Подходит, небрежным жестом разворачивает стул и садится напротив. Между нами стол, но мне кажется это слишком маленьким препятствием. Я даже на расстоянии ощущаю ауру этого человека. Костя почти не изменился, если только еще больше возмужал. Ему, как и прежде, идут строгие костюмы, а легкая непринужденность придает его образу больше уверенности и какой-то мужской неотразимости. К моему огромному удивлению, на левом запястье замечаю дорогие часы, которые сама подарила ему на день рождения.
Невольно вспоминаю, что мама тогда меня сильно ругала за это. Она говорила, что дарить часы — к расставанию. Усмехаюсь про себя. Только часы ни в чем не виноваты. Виноваты во всем люди. А часы… Странно, что Костя их до сих пор носит. Хотя, они как нельзя лучше подчеркивают его статус, а то, что их дарила ему я, не имеет никакого значения. Это всего лишь очень дорогая вещь и ничего более.
Несколько мгновений мы смотрим друг на друга. Я надеялась, что Лебедев сразу перейдет к делу, но он почему-то молчит.
— Может, скажешь, зачем тебе все это нужно? — начинаю говорить я.
— Что ты имеешь в виду, Полина?
Даже его голос звучит также. Как же жестоко устроен этот мир: когда-то очень близкий человек стал самым чужим. Между нами огромная пропасть, и я не вижу никакой возможности ее преодолеть. И более того — я не хочу этого!
— Аркадьевна, — напоминаю о субординации.
— Хорошо, Полина… Аркадьевна.
