Будто и впрямь не выдастся больше случая.
— Я люблю тебя, Женя, - зашептала горячо, перемежая слова и поцелуи, - люблю всем сердцем, всей душой. Не хочу жить без тебя – не смогу и не буду. Пообещай мне, что никогда – никогда ты не сделаешь ничего, что нас бы разлучило. И я клянусь, что никогда, никогда…
Он отстранился. Посмотрел в мои глаза строго и внимательно – будто бы заражаясь моим страхом.
— Ну что ты, право слово… - он стер непрошенные слезинки из уголков моих глаз, - будто на похоронах. Обещаю. Обещаю все, что хочешь.
Женя не переносил женских слез. Потому я наскоро их утерла тыльной стороной ладони и взяла из его рук подаренное, но забытое сейчас кольцо. Надела на его палец подле обручального.
— Это мамина брошка, та самая, помнишь? Я отдала ее, чтобы переплавили в кольцо. Мама говорила, будто она приносит удачу. Она не надевала ее в ту ночь, когда их с папенькой убили… Хочу, чтобы ты не снимал его. Никогда-никогда.
И только лишь после его заверений, что не снимет, я затихла.
И спокойно устроила голову на груди мужа.
* * *Так вышло, что тем же вечером посыльный, нарочно отправленный из Главного штаба, разыскал наш дом и передал Жене письмо: приснопамятный Якимов требовал его немедленного возвращения.
Следовало мне догадаться, что скрыть адрес в Тихвине от своего патрона Женя не посмеет.
Мы выехали в ночь, а утром, в десятом часу, снова поднимались в успевшую стать позабытой квартиру на Малой Морской. Покуда Женя допытывался у Никиты – кто заходил, я поспешила на кухню, к своим новым подопечным.
Еще до отъезда я успела разыскать Санькину матушку и уговорила ее пойти к нам в кухарки. Улита Денисовна была совсем еще нестарой женщиной, пожалуй, моложе сорока. Сильно исхудавшая, с запавшими щеками, маленькая, слабая, и левую ногу она приволакивала. Но на кухне с первой же минуты управлялась на удивление ловко.
Кулинаром высокого класса женщина, разумеется, не была, но я не сомневалась, что готовит она в любом случае лучше Никиты. И хочется верить, что разнообразнее.
Единственное условие, которое выдвинула я Улите Денисовне, заключалось в том, чтобы ее сын не торговал более газетами. Не бегал Бог знает где целыми днями и – главное – оставил службу свою у господина Фустова.
— Возвренулись ужо? – обрадовалась она мне, будто близкой родственнице. – А я, Лидия Гавриловна, ясонька, как чуяла – чуть свет тесто на кулебяку поставила и щей со свежей капустой наварила. Вот-вот кулебяка-то подоспеет.
