О да, любовник Ксении Хаткевич определенно разумен… Он не только знает, как обустроить тайник, но и осведомлен, где именно его устроить, чтобы не нашла полиция в случае обыска.
Под шкафом пушистыми клочками всюду лежала пыль – здесь едва ли хоть раз убирали и уж точно никогда не двигали шкаф с места. А меж тем, «играющие» доски в полу под ним даже не были приколочены. Я вынула одну, потом вторую и в этот раз удовлетворенно выдохнула. В коробке, пристроенной между лаг и древесной стружки, перевязанная бечевкой, находилась пачка писем.
"
"Под нею еще одна, и еще – несколько дюжин писем. И, хотя конверты не были никак подписаны, я не сомневалась, что это письма Ксении. Точнее, письма ее любовника к ней. Вероятно, в них можно было отыскать и имя этого человека. Наверняка можно было, раз он посчитал важным забрать их из дома генерала!
И даже с веткою сирени я не ошиблась… мое сердце все-таки сжалось болезненно, когда я увидела ее сухие цветки. Ветка была обернута в полотенце – весьма бережно, чтобы древесная стружка не касалась иссушенных лепестков.
Логичнее было просто выбросить ветку. Это только ветка. Но сей разумный мужчина столь нежно ее сохранил… Он ведь и впрямь любил ее. Ксения не забавой для него была. И теперь уж мне кощунственной казалась мысль, что он мог причинить ей зло. Умышленно, по крайней мере.
Разворачивать письма я отчего-то не торопилась… будто намеренно оттягивала момент, когда мне придется узнать его имя. Вместо этого, я чуть отодвинула полотенце с веткою, а под ним вдруг обнаружила папку, весьма толстую.
С документами.
Неужто те самые – о бракоразводном процессе?.. Да, это они и были. Ксения однозначно собиралась добиться развода с генералом. А ее любовник, вероятно, хотел этого даже больше – поскольку женщине просто не под силу провернуть подобное в одиночку.
Шевеля губами, замирая душой и сердцем, я бегло читала рукописный текст. Он пестрил орфографическими ошибками и, судя по всему, принадлежал перу не слишком-то образованной женщины.
Именно женщины. Это были ее свидетельские показания, в которых просто и без затей она написала в графе «род занятий» – «проститутка». Признавалась, что зовут ее Ида Шекловская, что ей двадцать три года, и что родилась она в обеспеченной семье ярославского лавочника. Однако непомерные налоги, коими после реформы стали облагаться евреи-торговцы, разорили ее семью подчистую. А позже, в одну из ночей, в лавку забрались воры. Некстати вышедшего к ним отца – убили.
