Няня поневоле (СИ)

Что скажешь, малышечка?

Вот только этого мне не хватало! Как меня тогда найдет Назарет? Вы об этом подумали, Федор Ильич? Скорее всего, все заранее обмозговал, дорогой муж. Полиция наверняка вашими стараниями к Сергею прицепилась.

«Не фантазируй, — обрываю саму себя. — Шмелев, конечно, всесилен. Но не настолько же!»

— Нет, Федя, — устало вытираю глаза. — Если ты хочешь от меня детей, то жить нужно в России. Наши дети не должны отвыкать от корней, — всхлипываю и мысленно молю Сергея приехать за мной.

«Найди меня, — умоляю, захлебываясь слезами.

Снова вижу его на перроне. И поднятую руку с браслетом. Осторожно опускаю рукав халата и, обхватив себя руками, опять начинаю рыдать.

— Я умру, мы все умрем. Я, ты, родители! — причитаю, стараясь не выдать истинной причины.

— Ты боишься родов? — догадывается Шмелев. Мыслитель, блин! Да я их принимаю и прекрасно знаю, как проходит весь процесс.

— Нет, — мотаю головой. — Я просто боюсь, что умру внезапно. Лягу спать и не проснусь никогда. Или ты, Федя…

Муж морщится.

— Позову-ка я лучше Людмилу, — вздыхает он, поднимаясь. Смотрит на меня внимательно, не двигаясь с места. А я, уткнувшись лицом в подушку, снова реву навзрыд.

— Странно все это, — бурчит он, всплескивая руками, когда моя Люся вбегает в купе. — Вышел лишь на минутку, а вернулся, тут потоп.

— Гормоны шалят, — вздыхает моя любимая доула. — Сейчас лучше пообедать и поспать.

— Я не хочу есть, — сообщаю сквозь слезы.

— Вы можете позвонить в ресторан, где сделали заказ? — серьезно спрашивает Шмелева Люся и, не дожидаясь ответа, дает указание. — Попросите у них для Линары куриный бульон и паровые котлеты. Ей сейчас нужна легкая пища. И немножко успокоительного.

— Да-да, конечно, — кивает Федор Ильич. — Может, уколоть что-нибудь?

— Таблетками обойдемся, — добродушно замечает Люся и со всех ног несется к себе. А вернувшись с аптечкой, наскоро ищет там нужное лекарство.

— Насчет обеда распорядитесь, — дает она указание Шмелеву. И тот, кивая, покидает купе.

— Ты чего разревелась? — шепотом спрашивает Людмила. — Назарова на перроне видела?

Я киваю и снова захлебываюсь слезами.

— Да что же это такое! — возмущенно восклицает Шмелев. — Как выйду, ты ревешь, Аполлинария!

— Плохо мне, — всхлипываю натужно. И припомнив, как чудили роженицы у нас в роддоме, добавляю. — Все в черном цвете. Мы все умрем.