Я не могу вообразить, на что это должно быть похоже, если никогда не случаются какие-нибудь захватывающие события, сказала ей Джудит в тот день в экипаже. С моей семьей всегда что-то интересное происходит.
Тогда это поразило ее, это было как… тонна кирпичей. Джудит Мэлори была ее сестрой. Боже мой, у нее была сестра! Нет, у нее их было две! Часть ее слез была слезами счастья.
На следующий день Энтони подходил к ее двери много раз, чтобы удостовериться, что с ней всё хорошо. Она не открывала, но уверила его, находясь по другую сторону:
— Я в порядке, мне просто нужно немного времени, чтобы переварить все это.
И сложить разрушенные части ее жизни вместе — если она сможет.
К вечеру пришел даже Джеймс, тяжело постучав в дверь и довольно грозно предупредив:
— Это не здорово, киска. Покажись на обеде сегодня вечером, или я сломаю эту дверь.
Она осталась в запертой каюте, игнорируя этот приказ. Но она была все еще слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить, что он не возвратился, чтобы выполнить свою угрозу.
Единственный раз она открыла дверь для Грейс, ненадолго, и не впуская ее внутрь.
Она не хотела, чтобы ее горничная волновалась, и сказала ей прямо:
— Энтони Мэлори утверждает, что он мой настоящий отец, — и резко добавила: — Я не хочу говорить об этом, пока.
Широко распахнув глаза, Грейс начала отвечать, но Кэти приложила палец к ее губам.
— Не сейчас. Это — потрясение, да, но, пожалуйста, Грейс, мне нужно несколько дней одиночества, чтобы… привыкнуть.
Упрямая, как обычно, Грейс, все-таки сказала:
— Ты должна поесть.
— Нет, не должна. Я так расстроена, что мне кусок в горло не полезет.
— Ты должна поесть. Ты хочешь, чтобы я умерла от волнения за тебя?"
"— Если я не выйду через неделю, тогда ты можешь волноваться. — Кэти попыталась создать впечатление поддразнивания, зная, что потерпит неудачу, и закрыла дверь, не желая больше увещеваний.
Грейс, так или иначе, приносила подносы с едой к двери. Кэти оставляла их там же.
Она не преувеличивала. Смятение, охватившее её, было почти физическим, достаточно того, что она была уверена, что ее желудок не вынесет чего-то столь банального, как еда. Но она и не хотела есть. А если и хотела, то была слишком расстроена, чтобы чувствовать это.
Она просидела взаперти больше суток. После второй ночи, без мучительных метаний во сне, она проснулась в относительном спокойствии, и причиняющее душевную боль волнение ушло, пока.
