Ничей ее монстр

Колючая, как еж, а в тоже время любви в ней нерастраченной океаны целые. Только в душе ран много. Свежие они, кровоточащие. Она их оберегает и тронуть не дает. Там раны Устинья лечить не умела, только не трогать и не бередить. Вопросы не задавать. А так бы если б могла, зашила б и залатала дыры на сердце, бальзаму наложила, перевязала. Сама не заметила когда прикипеть к Рыжей успела.

Девчонка только по ночам кричала, живот руками закрывала, а иногда по имени мужчину звала. Стонала и плакала. Просила о чем-то. Утром, правда, молчит не рассказывает ничего, и знахарка не спрашивает.

— Если сны дурные беспокоят — расскажи не держи в себе легче станет. И растолковать могу.

— Пусть беспокоят, — тихо сказала и кусочек рафинада в рот положила. — я не снов боюсь, а яви. Во сне все по-другому. Иногда так в сон хочется.

Устинье тоже в сон хотелось. К Гришке. Молодой он там вечно был, хитро смотрел на нее, манил как когда-то.

Но теперь не так сердце болью сжирало. Не было больше одиночества. Сядут за стол деревянный по утру, телевизор размером с коробку обуви включат и смотрят вдвоем, чай пьют.

Потом вместе дома прибираются. Вроде и не разговорчивая гостья у нее, а все равно тоски такой нет. Посмотрит на Рыжую и тепло внутри становится. Оно в ней живет тепло это. Бывают люди такие с теплом внутри рождаются, а кто-то со льдом.

Устинья как в лес пойдет свежие ягоды ей приносит, а сама не нарадуется в доме все убрано, по хозяйству сделано и девчонка сидит котам пузо чешет. А потом вдруг что-то по телевизору увидела, побледнела вся, на смерть похожа стала, даже черты болью исказились.

Вскочила с табурета и на улицу выбежала. Устинья траву на стол положила и голову подняла, всматриваясь в экран… Мужчину узнала, да и как не узнать мэра города? Он к ним как-то в деревню наведывался дороги сделать обещал, школу открыть и медпункт. Слово сдержал. Но Устинья его хорошо запомнила… вот как от девчонки тепло исходило от него холодом веяло замогильным… Нет не тогда, когда к ним приезжал, а сейчас. Вроде через экран смотрит, а ей холодно сделалось, мурашки по коже пошли. То ли сам он не жилец и болезнь его точит, то ли схоронил кого. Но лица нет на нем и глаза мертвые. Смотреть страшно. Устинья телевизор выключила и за девчонкой пошла. А та в сарае плачет. Навзрыд. Так плачет словно душу ей кто рвет на куски. Знахарка рядом в солому села и рукой по рыжим волосам провела.

— Плакать — это хорошо. Слезы душу очищают, сердце, помогают заново родиться.