Никому о нас не говори (СИ)

Подбородком он указывает мне, что пора на выход, а правую руку заводит за своё сиденье, доставая из-под него уже знакомую мне спортивную сумку.

Я послушно выхожу из машины следом за Тимом. А потом семеню за ним вдоль заброшенных зданий. И в такой темноте это сделать не так-то просто. Здесь нет фонарей. Лишь изредка нервно оглядываюсь, замечая припаркованные машины. От старых экземпляров нашего автопрома до шикарных тачек.

Потихоньку, но нервничать я всё же начинаю. Потеряю из вида широкую спину в чёрном худи — потеряюсь здесь сама.

Неожиданно Тимур резко останавливается. Он оборачивается, столкнувшись со мной почти нос к носу. Я удивлённо распахиваю глаза, когда чувствую через темноту, как Тим задумчиво осматривает меня с ног до головы. Замираю под его взглядом не дыша.

А потом он неожиданно тянется к капюшону моей толстовки. Тимур накрывает ей мою голову. И только потом перестаёт хмуриться. Я же недоумевающе хлопаю ресницами.

— Так лучше. Не снимай капюшон. И, пока я рядом, держись только возле меня.

Ни с кем незнакомым не разговаривай, — хрипло наказывает Тимур."

"Непрошеные мурашки проскальзывают у меня по спине. Не снимать капюшон. Держаться рядом. Не болтать. Я сглатываю сухость в горле. Я же справлюсь с этим, да?

Дальше всё так и делаю. Иду, спрятав лицо под капюшоном, держусь возле широко шагающего Тимура и молчу. Но с каждым метром в глубь территории мне всё больше кажется, что тогда, у подъезда, нужно было сдержать свой порыв.

Первые, но чёткие отголоски страха внутри появляются, когда мы спускаемся по уже знакомой лестнице одного из зданий.

По ней я совсем недавно шла, неся Тиму лекарства. Но тогда здесь была тишина. Сейчас же везде витает гулкое эхо голосов и криков. Мы идём по длинному, плохо освещённому коридору с чёрными стенами, за которыми и собралась толпа тех, кто готов смотреть и участвовать в боях.

Тим несколько раз оборачивается. Стреляет в меня пристальным взглядом. Будто бы проверяет, не сбежала ли я. А я отвечаю ему натянутой улыбкой. Ведь шаг за шагом у меня холодеют конечности.

Возле знакомой двери в каморку уже стоит Пахом в потрёпанном спортивном костюме и курит взатяг.

— О, Тимурыч, здорово! — басит амбал. Тянет свободную от сигареты ладонь для приветствия, но одного взгляда за спину Тима ему хватает, чтобы тут же её убрать и фыркнуть: — А она что здесь делает? — Шрам на лице Пахома аж дёргается от возмущения.

Я чувствую себя микробукашкой, которую вот-вот раздавит огромный, тяжёлый ботинок.