Никому о нас не говори (СИ)

Вечно я тоже по чужим углам не буду бегать, но и заканчивать всё так тоже планов не было. Но всё равно закрываю за собой входную дверь. И щелчок замка в ней как гильотина. Путь на свободу отрезан.

— Тимур Алексеевич? — В коридоре появляется наша горничная. Она спешно вытирает руки о фартук и испуганно смотрит на то, как я скидываю кроссовки. — А… Ужин уже закончился, но я могу накрыть вам отдельно, если хотите.

— Не надо, — отвечаю холодно. Меня явно не ожидали увидеть на пороге. — Где отец?

— Ушёл в кабинет к себе, кажется.

— А Лена? — прислушиваюсь к звукам в доме.

— Елены Николаевны нет сейчас.

Отлично. Хоть какая-то приятная новость. Пересекаться с Крысёнышем сейчас — это как быку красной тряпкой перед носом помахать. Сцепиться с ней в перепалке и сорваться мне ничего не стоит.

Я поднимаюсь к отцу в кабинет с чувством, что по мне каток проехался. Каждый шаг — это усилие над собой. Зверская пытка.

Если бы я только знал, как можно помочь Ане по-другому, то ничто бы меня не заставило явиться к отцу.

— Тимур? — отец делает вид, что удивлён.

А ещё он сидит в своём кожаном кресле, откинувшись на него спиной. Верх белой рубашки вальяжно расстёгнут, а в руках стакан, наполненный, скорее всего, чистым виски. В небольшом кабинете зашторены окна, и свет идёт только от лампы на отцовском столе.

— Какой сюрприз, — мой папаша язвительно скалится.

Цирк. Причем дешёвый и отвратный. Стиснув зубы, прохожу от двери к небольшому диванчику у стены.

— Что хотел? Деньги закончились? — усмехается он и делает глоток своего пойла из стакана.

Удивлён ли я, что никто не интересуется, где я был всё это время, как жил и чем дышал? Нет. Мне кажется, если бы ему сообщили новость о моей смерти, то этот урод улыбался бы, как хренов Гринч. Подавшись торсом вперёд, я облокачиваюсь на колени.

— Нет. Не деньги, — хриплю, сцепив пальцы в замок, и смотрю на причудливую геометрию, вытканную на ковре.

— Не деньги… — задумчиво тянет отец. Слышу, как он ставит стакан на стол. — А зачем пришёл тогда?

Слюна у меня во рту становится горькой. Язык липнет к нёбу. Сидя сгорбившись, я поднимаю взгляд на отца. А он, сука, как царь в этом кресле: сел ровно, расправил плечи и даже смотрит на меня, слегка приподняв подбородок. Короны на его голове не хватает. Но я сейчас вручу ему её собственноручно.

Б*ять, и кто бы мог подумать.